Мне бы уносить ноги, да побыстрее. Но вместо этого я поддаюсь какому-то иррациональному чувству и, затаив дыхание, заглядываю за угол.

Глава 4 ЛИДА

И делаю это зря: от глупой птицы осталась лишь разодранная тушка, которую жадно пожирает хищник, похожий на белую рысь с выступающими острыми клыками и крючковатыми когтями. Не сомневаюсь, что пернатая даже не успела ничего понять, как ей уже перекусили вытянутую шею.

Я осторожно отступаю, не горя желанием столкнуться с ночным зверем. Но у проклятого снега, что протяжно скрипит под моими валенками, на меня совсем другие планы.

Хищник резко вскидывает окровавленную морду и, устремив на меня свирепый взгляд жутких голубых глаз, тут же бросается в мою сторону.

Крик застревает где-то в горле.

Страх обдаёт жаром от макушки до пят. И, как дурной советчик, подталкивает меня к неверным решениям: вместо того, что позвать Армона на помощь, я разворачиваюсь, чего делать категорически нельзя при встрече с опасным животным, и начинаю бежать от него.

Само собой, он догоняет меня в два прыжка.

Не насытившийся мелкой дичью хищник запрыгивает мне на спину и принимается с неистовством драть толстый ворот моей шубы, чтобы вцепиться мне уже в шею.

Машинально я пытаюсь его скинуть с себя. Но этим только усугубляю своё положение: рысь раздирает мне руки в кровь своими когтищами-лезвиями.

Внутренности скручивает от ужаса и страха за собственную жизнь.

«Я не могу умереть! Я не могу умереть! Я не могу умереть!» — надрывно кричит внутренний голос.

Меня заносит в сторону, и я, собрав всё мужество, на которое только способна, со всей силы прикладываюсь спиной о тонкую деревянную балку террасы.

Рысь яростно рычит и усиливает свой напор: обхватывает мою голову своими мощными лапами, когти которых до невозможного больно вонзаются мне прямо в лоб, и пытается зубами стянуть шапку.

Силы стремительно утекают из меня. Но я стискиваю челюсть, неимоверно злясь на собственную трусость и накатывающее бессилие. И продолжаю биться о балку снова и снова, в надежде знатно стрясти мозги этому ночному хищнику или даже убить.

Дыхание перехватывает от жгучего мороза.

Ноги мелко дрожат от отхлынувшего адреналина и начинают скользить по расчищенной дорожке, которое так отрешённо сверкает под серебристо-белыми лучами местного светила.

Снег, что до этого мирно лежал на крыше, начинает обильно сыпаться на нас. Он попадает мне за шиворот, остужая раненную клыками кожу, и на глаза, ещё больше подкармливая мою панику.

«Так не пойдёт! Так не пойдёт! Так не пойдёт!» — лихорадочно подвизгивает внутренний голос.

Если я сейчас не возьму себя в руки, то хищник меня точно прикончит.

Я вскидываю саднящие руки и, получив ещё несколько болезненных укусов, попадаю большим пальцем прямо рыси в глаз. С остервенением давлю на него, отчего ночной зверь издаёт истошный рёв и, оттолкнув меня своими мощными лохматыми лапами, выпрыгивает из-за спины в сугроб.

Пока рысь мотает головой, пытаясь совладать с болью и потерей, я бросаюсь к двери, где Армон «любезно» оставил мне топор, и хватаюсь за него обеими руками.

Мне становится плевать на собственную боль, слабость и то, как моё тело дико трясёт от промозглого холода и гремучего коктейля из ужаса, потерянности и желания выжить любой ценой.

Я выставляю топор перед собой и медленной поступью иду на ночного скалящегося хищника.

В нашей схватке нет места для промедлений: либо он загрызёт меня, либо я порублю его. И мне больше всего импонирует второй вариант.

Отныне я не дичь, которая до этого смиренно терпела разного рода унижения. Не кукла для бытья или дырка для сексуальных утех. Я — хищница, которая перегрызёт глотку любому, кто только сунется ко мне. Хищница, которая будет драться за себя до последнего вздоха. Хищница, от руки правосудия которой никто не скроется: я найду тех отвратительных мужланов, что изнасиловали и бросили умирать бывшую хозяйку тела, и порежу их на кожаные лоскуты.

Пусть отсчитывают свои последние деньки и молятся всем богам, чтобы я смягчила им наказание и не мучала их так же мучительно долго, смакуя каждую минуту, как они в моих кошмарах!

Тем временем рысь, грозно рыча, принимается ходить вокруг меня, выискивая удобный момент для новой атаки. Уже точно смертельной. И я не отстаю от разъярённого зверя, зорко следя за каждым его движением и стараясь больше не подставлять спину.

Порывистый ветер бросает мне в лицо колючие снежинки.

Тёмно-серые тучи перекрывают ночное светило, из-за чего резко темнеет.

И ночной голодный хищник, слегка пригнувшись, стремительно бросается в мою сторону.

Я невольно прикрываю глаза. Бью наотмашь. И, кажется, попадаю точно в летящую на меня цель.

Зверь издаёт жалобный рёв и с глухим звуком падает на снег.

Распахиваю веки и вижу, как он снова порывается встать.

На его белом пятнистом брюхе медленно проступает кровь. И я не дожидаюсь, когда он снова атакует: подбегаю к нему, замахиваюсь и вонзаю в него топор.

Снова и снова. Снова и Снова. Снова и снова.

До тех пор, пока меня не оттаскивают от изувеченного трупа животного чьи-то сильные руки.

Я падаю на колени. Дрожу всем телом, хотя внутри расползается полное опустошение. И даю истерике вырваться наружу.

Я горько и протяжно рыдаю, прижавшись к широкой и горячей груди Армона. Кричу, что я убийца, но он отрицает мои слова, тихо повторяя: «Так было нужно. Ты всё сделала правильно».

И я… верю ему: затихаю от его утешительных поглаживаний по моей голове, а после проваливаюсь в холодный и мрачный сон.

Глава 5 АРМОН

— Твой первый трофей, — протягиваю Наследнице шубу из шкуры недавно убитого ею животного.

Она, наконец, отрывается от стены, поворачивается ко мне с каменным лицом и равнодушно оглядывает весьма симпатичное изделие, которое скорняк изготовил для неё всего лишь за два дня.

— Убери это с глаз долой! — отмахивается и вновь утыкается в стену, вырисовывая на тонком покрывале с изображением оленей понятные только ей символы.

Я, конечно, предвидел, что с иномирной душой будет туговато сладить. Но не представлял, что настолько: она уже третий день не встаёт с кровати, тратя своё и без того драгоценное время на такое бессмысленное занятие, как печаль. И мало того, что Заблудшая несколько недель пролежала овощем в моей кровати, которую предоставил ей по доброте душевной. Так она решила продолжить пользоваться моей добротой, причём забесплатно, и пребывать в своих бесконечных метаниях между «я убийца», «нет, я всего лишь спасала свою жизнь».

В нашем мире такие, как она, изнеженные цивилизацией, которые мне доводилось видеть только в чужих воспоминаниях, долго не живут. Они либо умирают от переохлаждения, поскольку наш мир отличается суровостью климата. Либо их загрызает дикий зверь, коих у нас водится немерено, и в схватке со многими из них не выстаивают даже сами драконы. Либо они погибают от рук местных, для которых закон — это лишь нудная формальность.

В нашем мире, обуянном снегами и льдами, выше закона стоит умение владеть холодным оружием. Ну и хладнокровность, когда ты то самое «холодное оружие» втыкаешь противнику в череп.

Таковы наши суровые реалии, где физическая сила превосходит всё то цивилизованное, к которому наши предки стремились веками.

Здесь, в обители самой Смерти, не существует таких понятий, как нравственность, воспитанность и милосердие. Даже друг, с которым у вас достаточно крепкие отношения, может запросто продать тебя за охапку сухих дров, волчью шкуру или горячую похлёбку.

Здесь нет места для слабостей и промедлений.

Здесь, где молчаливые Жнецы Костлявой вершат закон вместо судей, поскольку даже мир устаёт от подонков, необходимо выживать. И не исключено, что ценой жизней других.

И чем раньше иномирная душа это поймёт, тем будет лучше для неё.