Аксель мгновенно вспыхивает от ярости. Его пальцы сжимаются в кулак до побелевших костяшек. Он делает шаг вперёд и замирает, поймав на себе тяжёлый взгляд отца.

В этой тишине я почти слышу, как трещит его гордость.

— И всё же, Лиада, тебе был задан вопрос… — подгоняет меня Тиндросс.

Он не заступается за сына. Но и не просит взять ответственность за прямое оскорбление будущей Матери Королевства. Это куда красноречивее любой поддержки. Он будто во всеуслышание заявляет: такое отношение к Наследнице — допустимо. Пользуйтесь, не благодарите.

— Тёмная Матерь послала мне видение, — приструнив закипающую злость, почти невозмутимо отвечаю я. — В нём Она поведала мне, что как только на небе явится Истинный Всадник и соединится в танце с Истиной Кровью — варвары падут, а зима усмирит свой гнев, уступив место процветанию.

Мои слова, туманные и зыбкие, повисают в воздухе. В зале — ни звука. Даже свечи, кажется, перестают потрескивать. Придворные замирают, ожидая реакции регента.

— Истинный Всадник… — повторяет Тиндросс задумчиво. — Истинная Кровь… — Он перекатывает слова на языке, словно пробует их на вкус. — Предвидение — довольно распространённый… дар в клане твоей матери. Никогда не замечал за тобой, чтобы ты им обладала. К тому же, до конца не известно, какой именно бог даровал вам его. Более того, не все так называемые пророчества сбывались. В большинстве своём они были лишь больным бредом безумцев.

Лёгкий шёпот пробегает по рядам знати: яд сомнений моментально проникает в их умы.

— Сделаю вид, что не слышала того, как вы прилюдно поставили под сомнение связь нашего клана с Тёмной Матерью, — ловко оборачиваю его слова против него самого. — Вы ведь не хотите сказать, что на троне веками сидели самозванцы?

Все знают, даже бедняки на задворках Королевства, что корону могут носить только «поцелованные» Многоликой. Только те, кто родился под Её знаком. Только те, кого Она наделила даром предвиденья.

Усомниться в том, что Танцующая На Полях Скорби веками покровительствовал нашему клану — значит усомниться в законности каждой коронации, каждого закона, подписанного Её именем.

И Тиндросс это прекрасно понимает.

Воздух в зале понижается на несколько градусов. Несколько лордов нервно переглядываются. Жрецы Многоликой, стоящие у колонн, неподвижны, но их лица становятся жёстче.

— Разумеется, нет, — осторожно отступает регент. — Я лишь рассуждал о природе дара. Не более.

Я делаю вид, что меня удовлетворяет его ответ и согласно киваю.

— А что до вашего замечания… — надеваю на лицо маску страдающего ягнёнка. — Вы были так увлечены королевскими заботами, что в суматохе попросту не увидели признаков моего дара. Я не в претензии, Ваша Светлость. В конце концов, кто я такая, чтобы отвлекать Вас от Ваших прямых обязанностей?

— Довольно! — поднимается Тиндросс с трона. И я замечаю, как меняется его взгляд: в прозрачных глазах вспыхивает нечто новое — не гнев, не раздражение, а жадный, почти неестественный интерес. Таким взглядом безумный учёный рассматривает диковинное создание, неожиданно ожившее в пробирке. — Завтра на рассвете приведи свидетелей, которые подтвердят твоё пребывание в монастыре. Мне интересно, насколько ты была честна со всеми нами.

Он останавливается в нескольких шагах от меня. Давит своей аурой и высоким ростом.

— Ты стала куда красноречивее, — проговаривает он негромко. — И куда смелее… — уголки его губ дёргаются в подобии улыбки. Это не одобрение. И тем более не похвала. Это предвкушение: холодное, опасное, хищное. Предвкушение от предстоящего между нами сражения за трон.

Глава 55 ЛИАДА

Я переступаю порог «своей» комнаты и ощущаю, как моё сердце болезненно сжимается. Здесь столько «отпечатков» моей предшественницы, что кажется кощунством разместиться в её покоях. Всё — от сладковато-пряного запаха, незатейливых украшений на туалетном столике, книг на полках, до выцветших рисунков, покрывающих стены и пылинок, что медленно танцуют в полоске падающего света из стрельчатого окна, — всё пропитано ею. И занять место моей предшественницы означает добровольно лечь в ещё не остывшую могилу. Потому что технически её тело живо.

И оно теперь моё.

Как и эта комната.

Я подхожу к напольному зеркалу в резной металлической оправе. Несколько минут придирчиво оглядываю себя. За эти месяцы я изрядно исхудала: скулы заострились, щёки впали, линия подбородка стала жёстче, придав лицу хищную резкость. Ключицами — хоть бумагу режь. Кожа приобрела болезненную бледность и с десяток некрасивых шрамов: тонких, светлых, уже почти затянувшихся по милости Аркадия.

Но вместе с потерянной мягкостью и хрупкостью появилось и другое. Тугие мышцы на руках и ногах, уверенный разворот плеч, рельефный пресс, по которому я задумчиво прохожусь ледяными пальцами и невольно вздрагиваю от резкого контраста температур. Бёдра остались по-прежнему женственными, но и в них теперь чувствуется скрытая сила — та, что годами вколачивал в меня Демон на изнурительных тренировках и та, что закрепилась во мне уже в настоящих сражениях.

Я выпрямляюсь. Задерживаю взгляд на собственных глазах. И вдруг понимаю, что от прежней меня не осталось ни следа. Из светло-серебристых «озерец» исчезла загнанность. Жалость к себе. Печаль, что медленно засасывала меня на самое дно. Вина за то, что «переродилась» во враждебном мире и заняла чужое место. В них отражается только твердость духа, холодное спокойствие, решимость и ни капли сомнения в том, что я могу не справиться с грядущими испытаниями.

Теперь я точно знаю: я способна выдержать многое. Не потому, что стала сильнее всех. Не потому, что не боюсь. А потому, что страх больше не управляет мной. Хотя иногда я машинально тянусь к нему — к этой старой дурной привычке сдаться, позволить кому-то прийти и спасти меня. Но сейчас, глядя на собственное отражение, на ту, кто прошла огранку болью, предательством и кровью, мне больше ненужно уповать на чьё-то спасение. Я и есть та, кто вытащит сама себя из любой передряги.

Тощая. Жилистая. Опасная. И при этом не утратившей своей красоты: не мягкой и наивной, а острой, как лезвие, и оттого притягательной.

Я распускаю свои длинные серебристо-белые волосы, освобождая их из тугой косы. Они тяжёлой волной рассыпаются по спине, скользят по лопаткам и достигают самого копчика.

Беру с трюмо костяной гребень с вырезанным на нём драконом. Его крылья распахнуты так, словно он вот-вот сорвётся в полёт. Медленно провожу зубцами по спутанным прядям: раз, второй…

И замираю.

В отражении за моей спиной появляется фигура.

Высокая. Статная. Неподвижная, как совершенное творение вечной зимы.

У неё такие же серебристо-белые волосы, как у меня. Только убранные в строгую безупречную причёску, из которой не выбивается ни один волосок. Такие же светло-серебристые глаза. Только наполнены совершенно другим: в моих — мимолётная растерянность и настороженность, в её — спокойствие, выкованное годами власти, и непоколебимая твёрдость.

Сходство очевидное.

Королева.

Она медленно, словно левитирующий призрак, приближается ко мне. Серебристое платье сдержанно облегает стройную фигуру и мягко скользит по полу, почти «облизывая» каменные плиты, отчего создаётся жутковатое впечатление, будто она не идёт, а парит над землёй.

Бесшумно. Плавно. Неотвратимо.

В её походке нет спешки. Нет ничего лишнего, ничего суетливого. Лишь королевская стать: выверенная, естественная, такая, будто она родилась с правом повелевать. Величие, что отражается в каждом её движении, в лёгком повороте головы, в едва заметном взмахе ресниц.

Должно быть, у регента действительно много сторонников, раз он сумел подвинуть такую, как она. Или же дело не только в сторонниках. Возможно, её заставили встать в тени собственно трона не силой, не давлением, а обстоятельствами. Или тщательно спланированным ударом в спину, которого она не ожидала. Или… королева сама отступила, преследуя какую-то личную выгоду.