— А что касаемо советников? — делаю вид, что меня не удовлетворяют его увиливания, натягивая на лицо расстроенное выражение. Хотя в глубине души понимаю, что сейчас не готова услышать правду.

— Хочешь, мои гончие притащат их сюда? — спрашивает он так, словно предлагает сходить за покупками.

— Нет, — морщусь. — Не хочу, чтобы они испачкали эти великолепные мраморные полы.

Вампир тихо посмеивается. Его грудная клетка вибрирует под моим ухом. И от этого мне становится так по-домашнему уютно, что я на мгновение забываю, где мы и о чём только что разговаривали.

— Не волнуйся, их судный день близок, — его голос приобретает мрачные оттенки.

Но меня это не пугает. Наоборот. Кажется, рядом с Моркарисом я становлюсь куда более беспощадной к тем, кто этого заслуживает.

И это, пожалуй, должно было бы меня насторожить. Но не настораживает.

— Я хотел его приблизить за счёт тех… — он внимательно смотрит на меня, словно убеждаясь, может ли называть вещи своими именами.

Может.

— … Убийц. Повесить их преступление на Альтроса. Он довольно малодушный и мстительный: если он пойдёт ко дну — утянет за собой всех. Таким образом, мы избавились бы от тех советников, которые открыто выступают против твоей кандидатуры на трон: Вальдриса, Эрнома и Дракмара.

— Умный ход, — моему наречённому не нужна похвала. И всё же я не могу не отметить этого искусного хода. Если мы устраним этих советников, то у Тиндросса практически не останется сторонников. Его положение сильно пошатнётся, и мне ничего не будет мешать забрать то, что по праву принадлежит мне.

— Но у судьбы опять нашлись на всё свои планы, — философски заключает он.

Мы оба утыкаемся на огонь в камине: на то, как он танцует в своём диком, жадном танце, как «обгладывает» чёрные поленья, превращая их в тлеющие угли.

Пламя трещит, вздрагивает, распускается алыми лепестками, вспыхивает ярче — и на миг кажется почти живым, хищным, обжорливым.

Гипнотизирует.

Затягивает.

И ненадолго помогает выжечь изнутри это тянущее чувство вины.

Я прижимаюсь к наречённому плотнее.

Бездумно скольжу пальцами по открытому участку кожи на его груди: медленно, очерчивая напряжённые линии его мышц.

Вампир каменеет подо мной.

Замирает.

И, кажется, даже перестаёт дышать.

Я поднимаю взгляд — и сталкиваюсь с его почти чернильными омутами. Там, где ещё минуту назад поблёскивали гранатовые искры, теперь плещется тьма.

Густая.

Тягучая.

Голодная.

И в этот момент огонь в камине вдруг перестаёт быть самым горячим в этой комнате.

Глава 73 ЛИАДА

Мысли затухают одна за другой, как догорающие свечи в тёмную, безлунную ночь.

Я всё ещё цепляюсь за попытки укорить себя в ветрености, безрассудстве и эгоизме.

Порываюсь мысленно отхлестать себя по щекам за то, что иду наперекор собственным доводам разума.

Взываю к совести, напоминая ей о её же словах, которыми она сама меня убеждала.

«Я не могу так с ними поступить, — намеренно колю себя этой фразой, в отчаянных попытках отрезвить себя болью. — Не могу. Не имею права».

Но все эти правильные, безупречные и разумные слова гаснут под покровом чувств, которые медленно наваливаются на меня от тесного контакта наших тел.

Его правая ладонь — неподвижная, цепкая, обжигающе-холодная — по-прежнему лежит на моей талии. Так, словно он удерживает не столько меня рядом с собой, сколько то, что упорно прорывается наружу. То, после чего обратного пути уже не будет. То, после чего мне уже не найдётся никаких оправданий. То, что может вдребезги разбить не одно сердце, а несколько.

Я должна отстраниться.

Должна.

Мне следует сейчас же взять себя в руки. Вспомнить о Скайлоре, о своём долге перед народом. О том, что не могу быть настолько жадной: и бога, и «беса» решила заполучить? Не многовато ли?

Но все мои деспотические попытки обуздать свои чувства, точно стадо диких непокорных лошадей, приводят к неизбежному краху.

Они вырываются из-под власти здравомыслия.

Топчут доводы своими массивными копытами, как чахлые сорняки.

И во весь опор несутся туда, куда я неоднократно запрещала себе смотреть.

К нему.

К моему наречённому.

— Когда ты успел «познакомиться» с ними? — судорожно выдыхаю, используя этот вопрос, как ещё одну жалкую попытку остановить напор своих противоречивых наваждений.

Моркарис смотрит на меня долго, изучающе, лениво «прогуливаясь» по моему лицу: по слегка нахмуренным бровям, по глазам, которые я то и дело «роняю» к вороту его мантии, по губам, что я так и норовлю прикусить. И когда он снова возвращается к моим глазам, в его тёмном испытующем взгляде так и читается лукавое: «Дорогая, ты действительно хочешь об этом узнать?».

— Лиада, — его голос, тихий, проникновенный, на мгновение затягивает меня в себя. — Поцелуй меня, — не просьба — почти ласковый приказ, от которого меня простреливает сладкой судорогой.

Я резко втягиваю воздух, не до конца осознавая услышанное.

Смотрю на вампира во все глаза, пытаясь отыскать на его лице подтверждение, что мне это только послышалось. Ну или хотя бы малейший намёк на шутку.

Но Моркарис не шутит.

И даже не улыбается.

Лишь смотрит на меня с тем пугающим спокойствием, от которого становится предельно ясно: он не бросает слов на ветер. Не играет. Не испытывает. А открыто даёт понять, чего хочет.

— А если… — я смущённо опускаю взгляд на впадинку между его ключицами, — я не хочу?

Моркарис сглатывает.

Его острый кадык медленно поднимается, а затем опускается, завораживая меня этим простым, едва заметным движением, в котором я нахожу что-то слишком живое. Слишком земное. Слишком настоящее для древнего существа, которое я упорно воспринимаю только как бога проклятий.

— Хочешь, Лиада, — произносит он с безошибочной точностью, от которой моё пойманное врасплох сердце делает кульбит.

Вампир слой за слоем снимает с меня все внутренние сопротивления, запреты, упрёки. И оставляет один на один с тем, что я так отчаянно пыталась задавить, пристыдить, объяснить чем угодно, только не правдой.

С голым желанием.

Тем самым, которое уже давно живёт во мне, ещё с нашей первой встречи. И всё же до этого момента я могла притворяться, будто оно не моё. Будто оно навязано нашей связью или силой Моркариса.

Но нет.

Это просто очередной самообман.

И, пожалуй, самый жалкий из всех.

Потому что связь наречённых не внушает то, чего нет.

Она лишь распаляет. Обнажает. Усиливает. Делает невыносимо громким то, что прежде можно было заглушить страхами, собственным упрямством и «правильной» моралью.

Я тянусь к нему: медленно, с опаской, не до конца веря в то, что это происходит по-настоящему.

Что я действительно делаю это сама.

Мои ладони ложатся на его грудь. Осторожно, стараясь не слишком давить своим весом. Тёмная ткань холодит кожу, скользит под влажными подушечками пальцев.

Моркарис не двигается. Просто смотрит на меня из-под полуопущенных ресниц и ждёт.

Ждёт так неподвижно, что у меня от его выдержки всё сжимается внутри.

Он уже давно мог бы заявить на меня права. Сделать своей. Только своей. Запереть в своей обители. Да даже сейчас — склониться и воплотить то, чего так долго хотел. Жёстко. И бескомпромиссно.

Но он не позволяет себе этого: то ли опасается напугать, то ли оскорбить, то ли просто хочет, чтобы я сама переступила ту черту, которую постоянно провожу между нами.

И это… обезоруживает. Подталкивает проникнуться к нему ещё большим уважением. И стирает остатки «нельзя», «должна», «я неправильно поступаю».

Может в моей новой жизни на самом деле и нет места «правильности». Может, я должна делать именно то, что хочу, а не то, что предписывают нормы мира, для которого я уже давным-давно не существую. Может, мне действительно не нужно выбирать. Тем более из отсутствия этого самого выбора. Может, мне просто нужно ухватиться за счастье. Счастье, где есть место всем нам троим.