Подозреваю, на нём не умеет говорить даже сам Верховный Старейшина. Что уж говорить о той, кто ни дня не провела в монастыре, скитаясь по лесам в обществе снегов и опасного зверья.

Но это всё равно ничего не доказывает.

Все мы иногда меняемся. Иногда — от знаний. Иногда — от страха. Иногда — от боли. Иногда — от любви. Да, отчасти я начал признавать и её. Но только отчасти. И всё благодаря Наследнице. Пусть это чувство до сих пор и представляется мне замысловатой головоломкой: слишком нелогичной, слишком рискованной и, что особенно раздражает, не поддающейся просчёту.

Лиада изменилась. С этим не поспоришь.

Но то, что говорит королева… По какой-то причине хочется прислушаться к её словам.

— Моя дочь не умеет держать меч, — упорно продолжает Аэлин. — Не умела. Никогда. Я собственными глазами видела, как наставники уставали от её слабых запястий, неправильной стойки и невозможности запомнить даже простейшую связку ударов. А сегодня она стояла перед Советом так, словно клинок всегда был продолжением её руки.

Кассий продолжает молчать. И теперь это молчание мне вовсе не нравится. Он начал словно искать подтверждения её словам. Искать и… находить.

А мне, в отличие от рыцаря, есть что на это ответить.

Лиада годами выживала. И, естественно, в таких условиях ей пришлось научиться защищаться.

Впрочем, сама она вряд ли смогла бы отточить столь безупречную технику владения мечом, коротким клинком, да ещё и луком. Её явно кто-то обучил. Кто-то, о ком она предпочла не говорить.

— И то, как она разговаривала, Кассий, — королева делает шаг вперёд. — Моя дочь никогда не умела складно говорить. Никогда не умела выдерживать напряжения. Никогда не умела захватывать внимание и заставлять других слушать себя. Её даже невозможно было слушать раньше…

А вот тут мне уже становится интересно.

При всех недостатках принцессы, Аэлин никогда не позволяла себе говорить о них открыто. Наоборот, она как можно чаще старалась подчеркнуть её достоинства. Красоту, например. Происхождение. Молчаливость, которую королева умудрялась назвать сдержанностью. Хотя мы все прекрасно понимали: в те редкие мгновения, когда Лиада всё же замолкала, она чаще всего просто не знала, что сказать и как при этом не выставить себя ещё большей идиоткой.

Но Аэлин всегда защищала её.

А сейчас она с такой лёгкостью потрошит образ собственной дочери, что это лишь подтверждает мои подозрения. И склизкие мазутные нити, тянущиеся за её спиной, больше не кажутся мне странной прихотью обострённого зрения.

Я с детства вижу намного больше, чем позволено другим. И почти всю жизнь делаю вид, будто это не так. Не из скромности. Не из осторожности. И даже не из страха.

Моя мать обладала чем-то похожим. Возможно, чем-то слабее. А возможно, наоборот — куда более сильным. Я уже никогда об этом не узнаю. Она сошла с ума раньше, чем успела объяснить мне природу своего дара. Или — то, как он впоследствии обернулся против неё — проклятия.

Однажды она увидела связующие нити между моим отцом и женщиной, которую считала самой близкой подругой. Почти сестрой.

Мать слишком любила их обоих. И не смогла вынести того, что отец не любил её в ответ. Для него она была лишь выгодным союзом, заключённым между их семьями.

И пока с моей матерью он всего лишь исполнял свой долг, свою любовь отдавал той женщине. Той, кого мать впускала в дом, к кому прижималась щекой при встрече, кому доверяла тайны, страхи и собственную боль.

После этого мне много лет внушали, что моя мать просто была сумасшедшей. Что её разум давно был сломлен. А её «способность» — не более чем плод больной фантазии.

Удобное объяснение.

Особенно для моего отца, который всегда умел перекладывать вину с больной головы на здоровую.

И сейчас, наблюдая за тем, как решается судьба Лиады, я больше не могу делать вид, что слеп.

Глава 81 АРКАДИЙ

— Ваше Величество, — произношу я, прежде чем Кассий успевает ответить. — Вам известно, что на принцессу было совершено покушение… И одним из последствий стала частичная потеря памяти.

— Лорд Аркадий, — королева нехотя переводит на меня взгляд. Так, будто ей приходится это сделать. Или наоборот, она хочет это сделать, но кто-то её затормаживает. — Я могу поверить в частичную потерю памяти. Но в то, что из-за этого меняется сама личность — нет.

— Откуда в вас такая уверенность? — я совсем не хочу проявлять неуважение, но и позволить ей и дальше вбивать сомнения в наши головы без должных доказательств тоже не могу.

— Её манеры, взгляд, привычки — всё стало другим! — парирует Аэлин.

— Годы лишений и одиночества меняют существ.

— Но не настолько!

Лицо королевы ожесточается. Всего на миг. Но мне хватает, чтобы увидеть в нём живую реакцию.

— Порой испытания и горести ломают существ настолько, что они перестают походить на прежних себя.

По крайней мере, я сам однажды вынужден был в это поверить.

Я тоже часто задавался вопросом, как Наследница могла так кардинально измениться. Как она могла забыть того, чьего внимания когда-то так отчаянно добивалась.

Как она могла смотреть на меня почти равнодушно: без прежней жадной надежды, без унизительной готовности принять любую кроху моего тепла.

Но, возможно, дело вовсе не в том, что Лиада обо всём забыла. Возможно, она просто поняла, что больше не намерена быть никчёмной. И именно это стало толчком ко всем переменам в ней.

— Похоть к этому проклятому духу совсем замылила тебе глаза! — вдруг отрезает королева. — Звезда моей дочери потухла на родовом древе! И после этого ты всё ещё намерен спорить со мной?

Родовое древо — роскошь королевских семей и тех, кто признан достаточно значимым для династии. Жрецы с сильнейшим магическим потенциалом выводят его чарами на стенах хранилища, а затем в специальные пазы вставляют так называемые звёзды — драгоценные камни с частицей магии и каплей крови носителя.

Считается, что такая звезда не просто отмечает принадлежность к роду, но и хранит в себе отголосок жизненной энергии. Пока носитель жив, камень хранит в себе сияние. А если оно гаснет… значит, либо носитель мёртв, либо связь с родом разорвана.

Либо кто-то подменил звезду в древе.

Тот, у кого хватило на это достаточно магической силы. А в замке таких можно пересчитать по пальцам.

— Вы своими глазами это видели? — продолжаю допытываться я.

Признаю, это довольно нагло с моей стороны: ставить под сомнение слово самой короны. Но если я прав, если за Аэлин действительно кто-то стоит и дёргает за нити, то перед нами уже не королева. Всего лишь марионетка, которая несёт волю кукловода.

Королева замирает. Её длинные ногти, до этого нервно чесавшие тыльную сторону ладони, с остервенением впиваются в кожу. Нити за её спиной натягиваются, а затем дёргаются, словно предупреждая о чём-то.

Интересно.

— Разумеется, — отвечает она холодно. — Иначе не посмела говорить об этом вслух.

— Ваше Величество, — вдруг отзывается Кассий, — я провёл достаточно времени с Лиадой, чтобы…

Я перевожу взгляд на рыцаря и понимаю: он поверил.

Возможно, не до конца. Но достаточно, чтобы яд сомнения просочился туда, куда королева и целилась.

Вот же ж…

— … Вынести вердикт, — вытягивается по стойке смирно. — Принцесса действительно сильно изменилась. Она уже не та, что прежде.

— Потому что это вовсе не она! — хлёстко перебивает Аэлин. — Моя дочь умерла там, в снегах! Ещё три года назад. А то, что вернулось с её телом… — её лицо перекашивает, словно от боли. — Это… — она внезапно хватается за грудь, и на долю секунды в её глазах проступает ясность. — Это… Касс…

Кассий резко подаётся вперёд.

— Ваше Величество?

Королева резко вскидывает голову и на её лице впервые появляются живые эмоции. Она смотрит на нас испуганно. Беспомощно. Так, будто впервые осознала, где находится и что только что произнесла.