И ответ находится сам собой.

В моей картине мира всегда всё должно быть идеальным. У каждого слова — смысл, у каждой эмоции — цель, у каждого чувства — рациональное объяснение. В этой безупречно выстроенной системе нет места тому, из чего невозможно извлечь выгоду. Тому, что сбивает с намеченного пути. Тому, что поселяет в сердце беспорядок. Тому, что идёт вразрез с моими ценностями. Тому, что забирает все мои мысли. Тому, что выглядит несовершенным, шероховатым, бессмысленным и не на своём месте.

Но принцесса именно такая. Всегда была такой со дня нашей первой встречи. Она не вписывалась ни в мои правила, ни в мои ожидания, ни в мои идеалы. Она ломала их с такой лёгкостью, которая приводила меня в бешенство. Топталась по ним и мастерски делала вид, что не замечает, когда я начинал раздражаться и злиться.

Лиада никогда не пыталась намеренно заинтересовать меня, как это делали многие драконицы до неё, в надежде заполучить меня в качестве мужа. Не пыталась подстраиваться под меня. Не старалась выглядеть красивой, сильной или той, кем она на самом деле не является.

Она всегда была собой. Настоящей. Неидеальной. С тёмными пятнами в душе. И, клятые Ткачихи, что переплели нити наших судеб, красивой вопреки всему.

Это я из шкуры вон лез, чтобы заинтересовать её. Заполучить её. Сделать так, чтобы она хоть раз посмотрела на меня, как смотрит на Скайлора или Кассия. Подстраивался под каждый её шаг, лишь бы она не вычеркнула меня из своей жизни.

Со стороны, наверное, я выгляжу жалким неудачником.

Я, Аркадий из богатейшего и влиятельного клана Сверкающих Весов, привыкший выбирать первым и уходить, прежде чем этим правом воспользуются раньше меня. Вдруг оказался тем, кого выбирают. Тем, кто ради одного взгляда, улыбки, слова, крошечного жеста готов поступиться ещё одним своим правилом.

Ничего из того, что я делал для принцессы, не было разумным. Не было выгодным. Не было обоснованным. Не было просчитанным.

И даже тогда, когда я упорно убеждал себя, что она не более чем трофей, который я хотел заполучить любым способом, а после поставить на «полку достижений» к остальным забытым «трофеям»; что она всего лишь выгодное вложение, та, с чьим содействием я получу желаемое, — я лгал.

Лгал так рьяно, убедительно, что сам почти поверил в это.

Поверил в то, что Лиада — не женщина, которую я желаю, а всего лишь инструмент.

Удобная партия.

Редкая возможность.

Красивый ключ к тем дверям, которые раньше для меня были закрыты.

И сейчас, когда я держу её в руках, почти мёртвую и состаренную проклятием, я понимаю: к тем, кем хотят всего лишь воспользоваться, так не относятся.

Их не прижимают так бережно, словно одно неосторожное движение может оставить в ней трещину.

Не считают удары пульса, как драгоценности, опасаясь, что в следующий миг они могут прекратиться.

Не смотрят на морщины, седину и тонкие руки так, будто в них нет ничего отталкивающего. Ведь ещё недавно она была молодой девой.

Я смотрю на неё — на её изъяны, несовершенства, — и всё равно не могу заставить себя считать её менее прекрасной.

Потому что красота Лиады никогда не была только во внешности. Не только в ледяных глазах, гордом подбородке и этом почти оскорбительном умении держаться так, что всякий в её присутствии чувствовал себя на ступень ниже.

Её красота всегда была в ней самой.

В том, как она смотрит на мир.

В том, как она сражается, не отступая ни на шаг, даже под страхом смерти.

В том, как она злится, как ревнует, как переживает, как ошибается.

В том, как она падает и встаёт.

В том, как она жертвует собой, ничего не требуя взамен.

А должна.

Мне её самопожертвование категорически не нравится.

Как и не нравится то, что принцесса держит меня на расстоянии, при этом не скрывает, что опасается меня.

Впрочем, не беспричинно. Если не сказать, что я ещё легко отделался.

Я действительно был тем, кого стоило опасаться. Тем, кого не следовало подпускать близко с самого начала. Потому что, скорее всего, я поступил бы с Лиадой так же, как поступал с женщинами до неё.

Очаровал бы её.

Заставил бы поверить, что она особенная.

А потом, получив желаемое, аккуратно бы убрал на ту самую полку «достижений». И оставил бы её с разбитым сердцем и чувством, что она недостаточно хороша для меня.

Я был ещё тем негодяем, признаюсь.

Но вовсе не из жестокости. Не из желания намеренно причинить боль. А потому, что никогда не хотел позволять чувствам поглотить меня.

Не хотел закончить так же, как моя мать, которая сделала смыслом своей жизни не себя, не свои мечты и даже не меня. А моего отца, который в упор не замечал её.

Я видел, что любовь делает с другими.

Она забирает власть над разумом. Обдирает до костей. Лишает гордости. Заставляет сильных становиться беспомощными, умных — слепыми, чутких — глухими.

Она превращает ревность в яд, а нежность — в слабое место, куда рано или поздно обязательно ударят.

А я слишком хорошо усвоил: если не хочешь оказаться на коленях, не позволяй никому стать твоим алтарём.

Поэтому я всегда уходил первым.

До того, как начинали требовать большего.

До того, как чужая улыбка успевала приесться.

До того, как желание превращалось в зависимость, а зависимость — в унизительную потребность быть выбранным.

Я выбирал сам. Брал, кого хотел. И называл это «невосприимчивостью к любви».

Какое изящное название для трусости. Почти достойное восхищения.

Я годами носил её с такой гордостью, будто избегание привязанностей делало меня сильнее. Тем, кто в совершенстве владеет собой и собственными чувствами.

Но сейчас, держа Лиаду на своих руках, я понимаю: я не был сильным.

Я был просто напуганным мальчишкой, который боялся повторить судьбу своей матери.

Малодушным глупцом, который опасался, что если сильно полюбит, то это обязательно уничтожит его.

И, что особенно раздражает, я был прав.

Любовь действительно уничтожает: неспешно, точно медленнодействующий токсин.

Особенно когда смотрю на принцессу и понимаю, что не могу так же, как Скайлор, просто стиснуть её в объятиях. Впиться в её губы. Захотеть её открыто, нагло, без сотни отговорок и красиво выстроенных оправданий. Без необходимости оправдывать каждое своё прикосновение вынужденной мерой.

Хотя бы раз.

Просто взять её. Прижать к себе. И не думать о том, что будет завтра. Не думать о том, как это повлияет на мои планы, на мою жизнь.

Просто позволить себе чувствовать.

По-настоящему.

Без оглядки на страх.

— Я отнесу её в безопасное место, — стоит мне только это произнести, как во внутреннем дворе становится ещё теснее на трёх драконов.

Высоких. Мощных. С капюшонами, скрывающими лица.

Сила, исходящая от них, давит на плечи, затылок и заставляет инстинкты требовать одного — склонить голову.

Но я выдерживаю этот ментальный натиск. И крепче прижимаю Лиаду к себе.

Глава 101 ЛИАДА

Мне снятся цветы.

Море белых цветов, ковром расстелившееся под ногами.

Они упрямо прорастают из-под снега, тянутся вверх, к светилу, подставляя ему тонкие, нежные лепестки, и уходят вдаль, к подножию исполинских гор.

Я стою босиком на этой мягкой белой земле и не чувствую холода. Лишь лёгкий игривый ветер приятно холодит кожу.

В воздухе витает запах мёда и свежести, наполняя лёгкие чем-то светлым, почти забытым.

И где-то на границе сознания я понимаю: это сон. Но мне не хочется просыпаться. Здесь так тепло и хорошо. Совсем не так, как в мрачной, промозглой реальности. Только не хватает кое-кого.

Но эта мысль быстро улетучивается, тает, как лениво падающий снег на моих раскрытых ладонях.

Я медленно опускаюсь на колени. Трава, скрытая под снежным покровом, живая, пушистая. Пальцы сами тянутся к тонким стебелькам цветов и переплетают их в венок. Движения лёгкие, почти невесомые, словно я делала это тысячу раз.