На ней был накрахмаленный до хруста белый халат, перехваченный на талии широким поясом, а волосы строго убраны под белую медицинскую косынку.

– Доброе утро! Как мы сегодня себя чувствуем? – спросила девушка, подойдя ближе.

– Нормально. Я бы себя уже освободил от всех занятий, – улыбнулся я девушке.

Екатерина смутилась и поправила свой накрахмаленный белый халат. В её серых глазах взыграли огоньки, и она показала мне на кушетку.

– Начнём с растяжения. Можете снимать верх, – ответила Екатерина.

Я начал раздеваться, чем сразу привлёк внимание других девушек‑инструкторов. Две другие медсестры, помогавшие раненым с эспандерами, невольно обернулись. Из взгляды приковал левый бок. Там от подмышки и вниз уходил рваный рубец.

– На вас так смотрят, Андрей Николаевич. Не смущает подобное внимание? – спросила Катя.

– Как говорится можно смотреть, но руками не трогать, – улыбнулся я.

Только Катя слегка хихикнула, как дверь в кабинет открылась. На пороге показался никто иной, как военный комиссар госпиталя – старший батальонный комиссар Дунько.

– На меня внимание не обращайте. Я пришёл с партийным поручением к… а вот и вы, Андрей Николаевич! – воскликнул Дунько.

И чем же я мог понадобиться комиссару?

Визит комиссара госпиталя всегда событие. Тем более такого, как Дунько.

Катя в это время уже намазала руки камфорным маслом и приготовилась начать массаж. Но увидев Дунько, она медленно отошла в сторону.

Комиссар внимательно посмотрел на меня, перевёл взгляд с одной стороны тела на другую, и остановил свой взгляд на багровом рубце на левом боку.

– Вижу, что всё заросло, лейтенант? – спросил Дунько, кивая на мой шрам.

– Заживает как на собаке, товарищ старший батальонный комиссар, – ответил я.

– Товарищ Голубева, не сочтите за труд, пока можете вытереть руки. Мне нужно поговорить с лейтенантом.

– Кирилл Максимович, ну у нас же график. После Андрея… эм, лейтенанта Михайлова ещё много…

– Ничего. Две минуты можно и подождать, – перебил её Дунько.

Катя опустила голову и намазанные камфорным маслом руки. Всё же суровый вид военного комиссара госпиталя действовал сногсшибательно.

– Отойдём, лейтенант, – сказал Дунько и отвёл меня в сторону, чтобы поговорить.

В это время остальные лётчики продолжали занятия.

Большая часть работала со жгутами и набивными мячами. Ещё двое занимались на шведской стенке, растягивая руки и спину. Естественно, что со всех сторон слышались тяжёлые вздохи от напряжения и боли.

Мы прошли мимо кушетки, где на одном из аппаратов для гальванизации восстанавливался один из лётчиков истребителей полка в Кубинке.

Сам же аппарат выглядел как тяжёлый ящик с эбонитовой лицевой панелью, тумблерами и миллиамперметром. От него тянулись толстые провода, на конце которых были гибкие свинцовые пластины.

Эти пластины были завёрнуты в толстые фланелевые прокладки, и их плотно прибинтовывали к рёбрам лётчика.

Медсестра щёлкнула тумблером, и сам аппарат издал низкое гудение. Девушка держала ребристую ручку реостата и не сводила взгляд с круглой шкалы миллиамперметра.

– Говорите, когда начнёт покалывать, – произнесла она, плавно поворачивая ручку.

Пациент долго не продержался. Он сразу поморщился от поступающего тока.

– Вот сейчас! Щиплет изрядно, – выдохнул он.

– Ну раз щиплет, тогда терпите, – спокойно ответила ему медсестра.

Кирилл Максимович Дунько покачал головой от увиденного и повернулся ко мне.

– Надолго я вас не задержу. Я запросил по вам кое‑какую информацию в полку. И знаете, что мне сказали?

– Нет, конечно.

Комиссар пристально посмотрел на меня и улыбнулся. Мол, не верит, что я не знаю.

– Вам же говорили, товарищ комиссар, а не мне. Откуда ж я могу знать, – ответил я.

– Действительно. Так вот, мне сказали, что у вас на счету до ранения было 6 подтверждённых сбитых самолётов противника и как минимум две успешные штурмовки объектов фашистов. А в крайнем вылете вы смогли сбить ещё один немецкий истребитель, и он тоже подтверждён. Есть ведь ещё и не подтверждённые ваши победы, о которых страна не знает. Так что же вы можете сказать по данному вопросу, как говорится, «в своё оправдание»? – подмигнул мне Дунько.

– Больше так «буду», – сказал я, сделав акцент на последнем слове.

– Это хорошо. Несмотря на то что вы пока ещё лейтенант, вас можно отнести к опытным лётчикам. Но есть те, которые не так оказались успешны в боях с оккупантами. Речь о молодых сержантах, которые только выпустились и не выдержали даже и один бой.

Я молча кивнул. Раз уж политработники понимают проблему отсутствия опыта у лётчиков, то дело действительно серьёзное. Видимо, в первые дни войны мы много потеряли тех авиаторов, кто имел за спиной войну в Испании, бои на Халхин‑Голе и Советско‑финскую войну.

– Да, но и немцы теряют своих «экспертов», – ответил я.

– Именно. Вот это и должны понять молодые и вообще все лётчики. Что в кабинах Мессершмиттов, Юнкерсов и Хейнкелей сидят люди из плоти и крови. И их можно побеждать. Вы же согласны со мной? – сказал комиссар.

– Товарищ Дунько, я так понимаю, с вашей стороны сейчас был не вопрос. Но если так, то я безусловно с вами согласен, – ответил я.

Старший батальонный комиссар улыбнулся и повернулся ко мне лицом.

– Смышлёный ты парень, лейтенант. Молодец. На войне таким и нужно быть.

– Ну вы же знаете, мир цел, потому что смеётся, – ответил я комиссару словами Твена.

– Да. Итак, лейтенант Михайлов, слушайте партийное поручение. Сегодня в 16:00 выступите перед личным составом. Тема выступления «Как бить врага» и на своём опыте всё и расскажете. Вдохновите их своим примером, – громко сказал Кирилл Максимович и его призыв услышали все в кабинете физиотерапии.

Мгновенно присутствующие замолчали и повернулись в сторону комиссара. Тишина была такая, что разряды тока слышались на аппарате гальванизации.

– Не отвлекаемся, товарищи. Восстанавливаемся быстрее. Фронту без лётчиков никак нельзя, – объявил Дунько.

Секундная пауза и все вернулись к работе. Вновь начались растяжки и упражнения, от которых каждый второй кряхтел, а то и буквально стонал.

Я кивнул комиссару, но данное поручение у меня вызвало вопросов больше, чем нужно.

– Товарищ Дунько, не подумайте неправильно, но этим ребятам не только идеология нужна.

– В каком это смысле? Вы о чём, Михайлов?

Понятно, что для него такое слышать было неожиданным.

– О том, что надо им показать, как именно бить врага. Способ боевых действий, тактические приёмы, слабые места противника в их тактике.

– Правильно говоришь, лейтенант. С такими рассуждениями я бы тебе и полковника уже дал, – похлопал Дунько меня по плечу.

Уже который раз мне всё пытаются полковника «дать». Но уж слишком быстрый будет карьерный рост.

– Слушай внимательно, Михайлов. Мне не нужна политграмота. Лекции читать я сам умею. Расскажи им, как именно ты бил фашиста. Разжуй лётчикам эту свою тактику. Докажи, что немец смертен, что он отлично горит, если бить с умом. Вправь им мозги. Ты ж, командир звена! – вновь громко воскликнул Кирилл Максимович.

И опять все в кабинете отвлеклись. При каждой такой реплике все занятия моментально вставали на паузу.

– Кхм, не отвлекаемся, товарищи, – успокоил всех старший батальонный комиссар и поправил свой воротник с петлицами, на которых блеснули три «шпалы».

Как только все вновь вернулись к занятиям, Дунько пожал мне руку.

– Жду, товарищ Михайлов. Вот, товарищ Голубева, теперь продолжайте проводить занятие. Не стоит нарушать из‑за меня установленный порядок восстановления лётчика. Тем более такого, как лейтенант Михайлов, – улыбнулся комиссар и широким шагом, почти как на параде, вышел из кабинета.

Я вернулся к кушетке и занял место для массажа. Катя, которая снова намазала свои руки маслом, склонилась надо мной и начала массировать место ранения.