— Проходите вперёд. Она как раз рядом с моей, — сказал Булкин, показывая мне на настил в углу.

На нём как раз стоял вещмешок, а с краю лежал свёрнутый кожаный реглан. Похоже, предыдущий Михайлов использовал его в качестве подушки. Я подошёл к мешку и раскрыл его. Надо изучить личные вещи предшественника, чтобы быть в курсе всех дел.

Но в мешке было немного ценностей и предметов. Пара банок тушёнки, сухари и галеты стояли особняком. Видимо, предыдущий Михайлов был запасливым парнем. Мыльно-рыльные принадлежности состояли из зубного порошка с названием «Особый» в картонной коробочке и деревянной зубной щётки. Также я нашёл небольшой блокнот, перетянутый резинкой. Быстро открыв его, обнаружил настоящий сборник справочного материала. Михайлов вёл записи характеристик И-16, формул из аэродинамики и динамики полёта, некоторых данных по МиГ-3 и даже зарисовал его силуэт. А также много всего, что может пригодиться в лётном деле.

И ещё у предшественника в вещмешке оказался карманный плоский фонарик, который носил название КСФ. У него была плоская батарейка, которой хватало совсем не надолго.

— Эх, а ведь лётные книжки сгорели в Пружанах, — вздохнул Булкин, затягивая свой вещмешок.

Также у моего реципиента было в наличии две настольные книги для чтения. Это были небольшой томик Лермонтова и самая популярная книга этих лет «Как закалялась сталь».

— А хорошо, что наш политрук смог довезти личные вещи. Хоть что-то осталось, — сказал за моей спиной Вихров, перебирая в своём вещмешке несколько предметов.

Я не стал спрашивать, что случилось с заместителем командира полка по политической части. Память реципиента подсказала мне, что он погиб два дня назад в одном из вылетов.

Но ещё кое-что было в вещмешке. Я нащупал конверт и вытащил его. Это было открытое письмо, присланное на имя Михайлова ещё в Пружаны. Конверт был желтоватого цвета. Письмо прислано из Горького. А вот имя адресата и полный адрес почти стёрлись. Буквы расплылись. Прочитать от кого оно, было невозможно.

Пока что воспоминания моего реципиента ничего не подсказывают. Надо прочитать письмо и тогда должен вспомнить. Конечно, читать чужие письма нельзя, а это письмо предназначалось другому Михайлову. Но ничего не поделаешь. Ведь «он» теперь — это «я».

Взявшись за край сложенного письма, я потянул его и уже наполовину вынул из конверта.

— Внимание, общее построение через три минуты! Через три минуты! — прозвучал громкий голос на улице.

Похоже, что не время ещё читать письма предшественника. Я затолкал письмо обратно и положил конверт в вещмешок.

Построение началось раньше, чем это было запланировано изначально. Весь личный состав выстроился перед штабной палаткой буквой «П».

Все в строю выглядели уставшими и обессиленными. На многих была порванная одежда, перемотаны раны, а лица выражали безысходность. Особенно это читалось в глазах лётчиков, оставшихся в живых штабных командиров и старшего инженерно-технического состава.

В строю я видел, как многие стояли из последних сил. Все дико устали, а многие ещё и серьёзно ранены.

Недалеко от нас стояли лейтенант Мальцев, сержант Рогов и их красноармейцы. Мальцев упирался в плечо Рогова, но старался держаться ровно.

Все понимали, что сейчас командир 139-го истребительного полка Резников зачитает самый сложный в его жизни приказ.

— Становись! Равняйсь, смирно! Вольно, — скомандовал капитан из штаба нашего полка.

На середину медленно вышел майор Резников. Чуть поодаль от места построения стояли Руднев и Совин. В сумерках было сложно разглядеть их лица.

— Внимание всему личному составу 139-го, 213-го и 112-го истребительных авиационных полков, 32-му батальону аэродромного обеспечения. Слушай боевой приказ командующего ВВС Западного фронта за номером 023/ОП от 28 июня 1941 года.

На этом месте Резников взял паузу и прокашлялся. Несмотря на то что Батя выглядел собранным, ему было тяжело читать такой приказ.

— Ввиду крупных потерь в материальной части и отсутствия пополнения самолётным парком, 139-й, 213-й и 112-й истребительные авиационные полки потеряли боеспособность…

Далее Алексей Семёнович довёл решение командования о выводе наших полков на переформирование. Следом был пункт о передаче двух исправных И-16, средств поражения и ГСМ в полк, расположенный на окраине Орши.

Резников вновь взял паузу.

— Командиров эскадрилий, весь оставшийся в строю лётный состав, управление и старший инженерно-технический состав полков к 10:00 29 июня 1941 г. сосредоточить на железнодорожной станции Гомель. Вышеуказанному личному составу убыть эшелоном в распоряжение начальника Главного управления ВВС Красной армии для получения новой материальной части и боевого слаживания. Место пункта временной дислокации будет доведено дополнительно.

То есть мы пока не знаем, куда едем. Но задача у нас уже абсолютно точно определена — формирование нового полка на новых типах самолётов. В эти годы я не слышал, чтобы повторно полк оснащали И-16.

Когда Резников закончил доведение этой части приказа, он вновь сделал паузу. Теперь ему предстояло озвучить самую горькую его часть.

— Младший технический состав, не вошедший в списки эвакуации, а также личный состав 32-го батальона аэродромного обслуживания… перед… — начал говорить Резников, но запнулся.

С трудом, но он поднял голову и посмотрел на техников и мотористов.

— Передать личный состав в распоряжение командующего 20-й армией для доукомплектования стрелковых подразделений. Командующий ВВС фронта генерал-майор Таюрский, — закончил Резников и отдал документ.

Тяжело, что вот так личный состав полков разделили, отправив их в разные стороны. Но особенно непросто было моим товарищам по крылу.

Коровин, хоть и выглядел спокойно, не поворачивал голову в сторону строя младшего технического состава. Храмцов и Вихров так и вовсе не поднимали головы, боясь столкнуться взглядом с кем-нибудь из остающихся однополчан.

— Товарищи, помните, что правда и справедливость на нашей стороне. Вся страна, весь советский народ сейчас встаёт на защиту Родины. Но… вы сделали всё, что смогли. До конца бились с фашистами, и мы ещё придём их бить! И многие сложили головы в этой битве. Объявляется минута молчания, — произнес Алексей Семёнович.

По окончании ритуала вышел на середину и начальник штаба. Точнее, тот самый штабной капитан, что всё время был на телефонах в палатке Резникова. В руках у него были ещё листы.

— Начальнику штаба зачитать списки на эвакуацию, — тихо произнёс Алексей Семёнович.

Тут же к палатке поднесли несколько ящиков с СВТ-40 и «трёхлинейками». Это для тех, кто не поедет на переформирование. Их исключают из списков части.

— Я называю фамилию, и этот человек выходит получать оружие. Зачитанный мною личный состав будет зачислен в списки 61-го стрелкового корпуса, — произнёс капитан из штаба нашего полка.

Все прекрасно понимали, насколько велика вероятность погибнуть, сражаясь на подступах к Могилёву.

Смотришь на это всё, и в горле ком стоит — напряжённые лица техсостава, опущенные головы лётчиков и крепкий взор Резникова. Командира, который старается сохранить выдержку даже в такой момент.

Построение вскоре завершилось. По команде Резникова весь эвакуируемый личный состав должен был построиться у двух «полуторок» и одного ЗиС-5 для убытия на железнодорожную станцию.

Я ещё раз попрощался с Ивановым и Петровым, которые уже получили оружие и тоже готовились убывать. Для их выдвижения в заданный район выделили гораздо больше автотранспорта. Когда ребята ушли, я подошёл к лейтенанту Мальцеву и сержанту Рогову. Тем самым, с которыми я пробирался по лесу.

— Ты там не задерживайся, Михайлов. А то немцев тебе больше не достанется, — подмигнул мне лейтенант, пожимая руку.

— Удачи, лейтенант. Ещё увидимся, — ответил я.

Мальцев широко улыбнулся и покачал головой.