Уже на улице к нам подошёл мужичок с петлицами старшины.

– Рудаков, это лейтенант Михайлов. У нас приземлился. Лично командующий приказал его отмыть и накормить.

– Есть, товарищ майор, – выпрямился Рудаков, поправляя густые усы.

Аверин повернулся ко мне и крепко пожал руку.

– Глаз у тебя – алмаз, лейтенант. И соображаешь хорошо. Береги себя. Всю информацию доведу до командования фронтом, а там уже и решение примут.

– Спасибо, товарищ майор.

Аверин ушёл, оставив меня на старшину.

Рудаков повёл меня в дальнюю часть расположения, скрытую за густыми елями. Здесь стояли брезентовые палатки тыловиков и передовой медицинский пункт.

– Вы как, сначала перекусить, а потом помыться? – спросил у меня Рудаков.

– Лучше помыться. Одежду хочется… снять, – прокряхтел я, с трудом перешагивая через бревно.

– На лошади ехал? Эх, не приучен ты к верховой езде, а на кобыле поскакал.

– Зато… как быстро… научился, – проследовал я за Рудаковым.

Он подвёл меня к умывальникам и небольшому душу, который был один в один как обычный деревенский. Рядом на деревянном настиле лежал кусок тёмно‑коричневого хозяйственного мыла.

– Раздевайся, сынок. Вода в баке из ручья прохладная, но горячей не держим, – сказал Рудаков.

– Да у кого она сейчас есть, – сказал я и стащил с себя грязную гимнастёрку.

Только я открыл кран, как ощутил невероятное физическое блаженство. Вода, которая капала с меня, была буквально чёрной как дёготь.

Стоя под душем, я убедился что порез на ноге хоть и длинный, но не глубокий, но обработать бы не мешало.

– Вот тебе всё чистое, сынок, – услышал я за перегородкой голос старшины.

Он подал мне чистое нательное бельё, которое я надел.

Теперь и к врачу можно было идти.

– Товарищ военврач, разрешите войти? – спросил разрешения Рудаков, войдя в палатку медпункта первым.

Я вошёл следом и увидел солидного возраста доктора. Он как раз делал перевязку кому‑то из раненых.

– Да, что у тебя Семёныч? – спросил у старшины уставшим голосом доктор.

– Вот к вам на обработку ран привёл. К нам попал лейтенант после задания.

– Ну, я пока занят. Так что тобой, молодой человек, товарищ Куйко займётся, – ответил мне доктор и показал в направлении ширмы.

– Благодарю. А мне садиться или стоя обрабатывать будут?

– Вот у старшего военфельдшера Куйко и спросишь, – ответил мне доктор.

Я, широко шагая, обошёл ширму. Ощущение, что у меня между ног до сих пор седло.

– Товарищ старший военфельдшер, лей… – начал я представляться и резко остановился.

За ширмой сидел товарищ Куйко. Вот только как и в случае с товарищем Рубель, я вновь не сразу догадался, что это девушка.

– Ну и чего мы стоим? Проходим, не стесняемся. Рассказываете, что вас беспокоит, – махнула мне старший военфельдшер, сидящая за столом.

Это была миниатюрная девушка с огромными серыми глазами и выбивающейся из‑под косынки рыжей чёлкой.

– Порезы на лице, шее и внутренней стороне бедра нужно обработать.

– Ну, раздевайтесь, товарищ лейтенант, – скомандовала она звонким голосом.

Я медленно подошёл к товарищу Куйко и остановился. Снял с себя одежду, оставаясь в одном нижнем белье.

– Зиночка, поаккуратнее с ним. Он к нам с неба упал, – услышал я голос Рудакова из‑за ширмы.

Эта самая Зиночка совсем не смутилась и присела на корточки.

– Постараюсь. Так, товарищ лейтенант, давайте побыстрее, – сказала Куйко и резко сняла с меня трусы парашюты.

Надо было увидеть её выражение лица. Мне показалось, что серые глаза девушки сейчас выпрыгнут. Я даже и не знаю, что её так удивило. То, что я без трусов перед ней или то, «что» она увидела под трусами.

– Ба, вы что лётчик⁈ – улыбнулась Зиночка.

Хочется спросить, по какому из признаков она это определила. А точнее, до того как сняла с меня трусы или уже после.

Я с трудом, но пытался сохранять оперативно‑тактическое лицо. Однако от того как меня обрабатывала Зиночка, это было невозможно.

Она взяла корнцанг и зажала в нём комковатую вату. Следом она опустила его в бледно‑розовый раствор марганцовки и начала мне промывать порез начиная от области паха и ниже.

Следом она взяла йод, чтобы пройтись по краям раны.

– Держитесь, герой. Сейчас будет немножко щипать, – нежным голосом предупредила она.

Вот это вот «немножко» оказалось настоящим методом инквизиции. Когда йод коснулся края раны, я судорожно втянул воздух. И это сквозь сжатые зубы.

– Ну, что вы, лейтенант. Это же йод. Чуть‑чуть пощипает и пройдёт.

– Но до этого момента приходится терпеть. Оу! – воскликнул я.

– Ну не переживайте. Давайте я вам подую, – сказала Зиночка и старательно сложила губы трубочкой, чтобы подуть на рану.

– Зиночка… ау. Вы бы не дули так… усердно, – воскликнул я, как будто мы с ней не рану обрабатывали, а кое‑что другое делали.

Девушка от таких эмоций, которые были у меня, только ещё шире улыбнулась.

Следом Зиночка принялась мазать мне порез мазью Вишневского. Запах дёгтя моментально наполнил всю палатку.

– Руками‑то не машите, товарищ лейтенант. С мазью Вишневского заживёт до свадьбы. Пахнет, конечно, сильно, но зато гноиться не будет.

– Успокоили, – ответил я и опустил глаза вниз.

В этот момент мы встретились с ней взглядами. Пускай и в такой комичной ситуации, но она мне мило улыбнулась.

– Ничего, лейтенант, быстро заживёт. Вы кстати с какого полка? – спросила она.

– 139‑й истребительный полк.

– Ой! С Тройкино? Так, у вас же мою золовку туда распределили. Наташку Рубель. Мы с ней в Вязьме в медицинском учились и нас…

А я‑то думаю, что‑то в них есть родственное!

Спустя два дня.

Сразу выбраться из расположения группы Рокоссовского у меня не получилось. Бои шли интенсивные, а немецкая авиация била по Минскому шоссе постоянно. Очередной поездки на лошади я решил избежать и через день смог через одного из посыльных отправить коня в расположение роты лейтенанта Мальцева.

Как только появилась возможность, меня уже даже в моей зашитой и выстиранной форме отправили в Тройкино. Причём самым быстрым из возможных способов – на воздушном «почтовике».

К вечеру 28 июля мы с лётчиком У‑2 в звании сержанта подлетали к аэродрому на предельно малой высоте. Даже в нашем тылу этим тихоходным самолётом приходилось соблюдать меры предосторожности. Активность «худых» несколько спала после нашего налёта на Духовщину и пленения Мёльдерса, но они могли сделать какую‑нибудь засаду в любое время.

Сейчас мы уже были в нескольких километрах от Тройкино. Лётчик У‑2 после пролёта Вязьмы позволил себе набрать 150 метров и огляделся по сторонам. Пока ещё он не увидел ровную поляну аэродрома. Я похлопал его по плечу и показал на пальцах, какой держать курс, чтобы выйти на аэродром.

Ощущения от полёта на биплане, конечно, непередаваемые. Что‑то подобное я испытал пару дней назад при скачке на лошади.

Двигатель М‑11 тарахтел, подобно швейной машинке. При этом от него шёл небольшой сизый дымок. В моей пассажирской кабине, а таковой она и считалась на самолёте связи, я себя чувствовал как в тесном кабриолете.

Передо мной была приборная доска с минимальным набором приборов и органов управления, дублирующих соответствующие рычаги в передней кабине.

В лицо бил поток воздуха, смешанный с запахом бензина.

Ко мне обернулся лётчик и махнул рукой в перчатке, показывая вперёд и вниз.

Я высунулся за борт, чтобы разглядеть, где мы сейчас пролетаем. Картина уже совсем знакомая. Под нами была пыльная грунтовка, по которой сейчас ехали две «полуторки». Чуть дальше была кривая дуга опушки. Пролетая над ней, я смог разглядеть самодельный памятник – воткнутую консоль крыла ЛаГГ‑3. Именно на этом месте мы похоронили нескольких своих товарищей, погибших в боях.