– Сейчас руководство будет смотреть плёнку на негатоскопе. Но даже я там смог разглядеть. А уж у командующего и вовсе глаз намётан. Вся танковая дивизия там как на ладони, – говорил мне Аверин, пока мы шли к штабному блиндажу.

Чем ближе мы подходили, тем отчётливее был слышен звук работающего генератора.

– Быстро вы справились, – сказал я.

– Никто не тратил время на сушку плёнки спиртом и тем более на печать бумажных фотографий. Так сэкономили ещё минут 40–45. Мы и так уже час потеряли после того, как ты съёмку произвёл. Это ещё хорошо, что ты у нас такой… борзый попался, – улыбнулся Аверин.

– Сочту за комплимент, товарищ майор.

– Так оно и есть.

– Мне бы себя в порядок привести. Я не в самом лучшем виде.

– Сказали вести хоть голого. Так что потерпи.

Через минуту мы спустились в траншею и подошли к входу в блиндаж. Тут я и вспомнил, что на плёнке есть не только танки. Тот самый объект, который прикрывало плотное кольцо ПВО, однозначно должен был попасть на какой‑то кадр.

– Товарищ майор, у меня к вам просьба ещё есть.

– Что такое?

– Я бы хотел присутствовать, когда плёнку будут печатать. Есть там пару снимков, которые бы надо тоже проанализировать.

– Это связано с колонной танков? – уточнил Аверин.

– Не совсем. Но это может быть связано с потерей бомбардировщиков прошлой ночью.

Майор из разведотдела понял, о чём речь. Он явно знал, какой удар был нанёс по авиации прошедшей ночью, когда немцы положили больше десятка ТБ‑3.

– Давай потом. Сейчас у нас танки «на пороге дома» стоят.

– Согласен с вами.

Аверин распахнул тяжёлую дверь и пропустил меня первого внутрь.

В комнате пахло смесью крепкого чая и махорки. Командный пункт Оперативной группы представлял собой просторную землянку. Бревенчатые стены тускло освещались керосиновыми лампами, а над центральным столом горела мощная электрическая лампа, запитанная от полевого генератора. В углу тихо жужжал коммутатор, у которого дежурили два связиста.

Стол был полностью завален развёрнутыми топографическими картами. На нём также был установлен негатоскоп. Это устройство представляло из себя деревянный ящик с матовым стеклом, подсвеченный изнутри мощной лампой.

И вот у этого светящегося квадрата стояли трое. Одним из них был генерал‑майор Константин Константинович Рокоссовский.

Он выделялся высоким ростом, а также статной выправкой и широкими плечами. А ещё ясные и очень внимательные голубые глаза. На его лице не было ни тени паники или суеты, только предельная сосредоточенность.

– Вот изгиб реки Вопь, – сказал другой генерал‑майор и ткнул карандашом в край кадра.

– А вот этот тёмный большак – дорога от Духовщины на юго‑восток. Лётчик шёл точно над ней, – вступил в разговор третий человек около карты в звании полковника.

Рокоссовский передвинул тяжёлую лупу и что‑то ещё разглядел на плёнке.

– Идут плотной колонной на марше, – негромко сказал командующий.

– Всё верно, Константин Константинович. Это «Тройки» и бронетранспортёры. В голове колонны – мотоциклетный дозор, за ним ядро из тридцати‑сорока коробочек, дальше грузовики с пехотой.

Рокоссовский выпрямился, подошёл к основной топографической карте и взял в руки циркуль‑измеритель.

– Квадрат 18–42. Голова колонны здесь. До позиций Максимова было сорок четыре километра. Какова скорость колонны на грунте? – спросил командующий.

– Не больше пятнадцати километров в час, товарищ генерал. Три часа и их передовые дозоры выйдут к нашим окопам.

Тут в мою сторону повернулся Рокоссовский.

– А это тот самый лейтенант? – по‑отечески спросил Рокоссовский.

– Да, товарищ генерал‑майор, лейтенант Михайлов, – представился я.

Константин Константинович начал идти ко мне. При этом было видно, что он продолжает размышлять над ответными действиями.

– Что думаете, Малыгин? Сколько у нас времени.

– Плёнка сделана примерно час назад. Значит, два или два с половиной часа. Действовать надо немедленно.

Рокоссовский продолжал ходить по комнате, держа руки за спиной.

– А если немцы повернут вспять, а мы уже сорвёмся со своих позиций? Они же точно видели самолёт лейтенанта, – предположил другой генерал‑майор.

Константин Константинович посмотрел на меня. Взгляд был такой, будто это я сейчас должен решить судьбу этого сражения.

– Разрешите, товарищ генерал‑майор, – обратился я.

– Говори, лейтенант.

– Поворачивать назад немцам нет смысла. Если они развернутся, это для них означает потерю темпа наступления, что идёт вразрез с их тактикой. Ускорить темп или вызвать авиацию могут, но не повернуть назад…

– А на других направлениях им наступать нет смысла. Верно говоришь, – закончил за мной Рокоссовский.

В блиндаже повисла тишина, нарушаемая только шипением рации в углу и гулом генератора. Генерал Рокоссовский смотрел на карту, оценивая обстановку.

– Значит так, товарищи. В лоб атаковать мы не будем. Используем то, что они идут на марше и не ждут большого сопротивления на данном участке.

Рокоссовский подошёл к карте и карандашом указал на лесной массив, по которому будут двигаться немцы.

– Организуем им засаду. Никаких встречных боёв. Все танки, что у нас есть, скрытно выдвигаем вот сюда, на фланги, и маскируем. Сколько вам нужно времени?

– Где‑то час, – ответил полковник.

– Немедленно пускай выдвигаются. И ещё две батареи противотанковых орудий замаскировать в этом районе, чтобы перекрыть отход. Времени на весь манёвр у нас не больше часа.

– То есть, мы подпустим вплотную и ударим во фланги? – улыбнулся полковник Малыгин.

– Именно. Как только подожгут головные машины, бейте с флангов. Наша задача задержать противника как можно дольше. Не дать прорваться дальше к Москве. Время пошло, товарищи, – кивнул Константин Константинович.

Командиры приступили к работе, а Рокоссовский подошёл ко мне ближе.

– Спасибо, лейтенант. Буду ходатайствовать перед вышестоящим командованием о представлении тебя к награде.

– Служу Советскому Союзу!

Константин Константинович пожал мне руку и вернулся к работе.

– Пойдём, ты хотел плёнку глянуть, – сказал Аверин и увёл меня за собой.

Помощник начальника разведотдела шёл чуть впереди меня, оглядываясь по сторонам расположения Оперативной группы. Сразу после визита к генералу Рокоссовскому он вывел меня на улицу и повел за собой, чтобы ещё раз просмотреть плёнку.

Ступая по тропинке, я старался собрать в голове все свои мысли и впечатления от произошедшего события. Повстречаться с легендарным командующим, одним из будущих маршалов Победы Константином Константиновичем Рокоссовским было совершенно невероятным событием.

Пока что оно делит первое и второе место по значимости с самим моим появлением в новом для меня мире.

– Я могу тебя определить в медпункт пока. Ты ж вон весь расцарапанный? Как тебя так угораздило, лейтенант? – кивнул Аверин, намекая на мои порезы на шее и щеке.

Они у меня действительно саднили. К этой минуте там и кровь‑то уже запеклась.

– Во время обстрела с земли фонарь кабины разбили. Царапнуло осколками. Я, товарищ майор, потерплю, пока будем смотреть плёнку.

– Это я понимаю. Давай к старшине тогда. Умоешься, переоденешься, перекусишь, пока будут снимки делать, – предложил мне майор.

Была у меня мысль о том, чтобы попросить напечатать нормальные фотографии. Но я её отмёл сразу. В реалиях фронта и быстро меняющейся обстановки надо было дело с неизвестным объектом «додавить» до конца.

– Лучше сразу к плёнке. Вы ведь знаете, что при переносе на бумагу всегда пропадает часть мелких контрастных деталей. Так что лучше с плёнки всё рассмотреть, – ответил я.

– И то верно. Нужная тебе часть плёнки сейчас у дешифровщиков. У командующего та часть, которая касается танков. Давно я таких лейтенантов, как ты не видел. Тебе годков‑то сколько? Двадцать три?