Хотя если взять мой реальный возраст, то я буду лет на 15 старше Голубевой. Катя кивнула и стеснительно опустила глаза.

– Кстати, кто‑то что‑то испёк? – спросил я, ощущая приятный запах.

Девушка тут же повернулась назад к скамейке. На ней лежал небольшой свёрток. Похоже, что меня решили подкормить немного.

– Это пирожки. Мне мама привезла по пути, когда на ночную смену ехала, – сказала Катя и протянула свёрток.

Я аккуратно взял его и почувствовал тепло, исходившее от пирожков. И только через несколько секунд заметил, что Катя всё ещё касается моих рук.

– Спасибо большое. Тут много, – улыбнулся я.

– Ну так вас в палате много. Только Ростику не давать. Его и так постоянно подкармливают.

Ага, значит этот «хлюст» ещё и подъедает у местных медсестёр по ночам. Совсем уже нет совести у человека. Хотя, судя по его уставшему виду каждое утро, ночью он отрабатывает по полной.

– Спасибо. Хотел спросить, а откуда такие способности в гимнастике, Катя? Профессиональное?

Катя застеснялась, но всё же приготовилась рассказать.

– До войны я два года подряд была призёром Всесоюзного первенства по спортивной гимнастике. Если бы не… это всё, то могла бы и победителем стать, – с грустью в голосе сказала девушка.

Да, война ломает судьбы людей по всем фронтам. Кого‑то лишает жизни, кого‑то здоровья, а кого‑то и цели, к которой человек шёл почти всю жизнь. А для спортсмена, который всего себя отдаёт результату, это в какой‑то степени тоже трагедия.

– Всё вернётся. Ты главное форму не теряй. У тебя же вон целый зал есть.

Катя посмеялась и посмотрела мне прямо в глаза. Она ничего не говорила, только шевелила губами, пытаясь собраться с мыслями.

– Андрей, я тебе хотела сказать… – произнесла Катя, но тут входная дверь в отделение скрипнула и открылась.

На меня с широко открытыми глазами смотрела медсестра Ольга Петровна. Она тяжело дышала и пыталась что‑то сказать, показывая рукой куда‑то вниз.

– Ты… эм… вы… иссия…быстрее, – произнесла Петровна, но ни я, ни Катя ничего не поняли.

– Олечка Петровна, отдышитесь. Вот, возьмите пирожок, скушайте, – предложил я.

– Да куда мне эти пирожки. Ох, пробежалась я так! Тебя там ищут, Михайлов. И Гаврилова, и этого вашего кобеля Ростика. Быстрее на второй этаж.

– К кому?

– На комиссию. Срочно!

Такой вызов в вечернее время можно было назвать «неожиданным» с большой натяжкой. Случаи с очень экстренными ВЛК уже были на моих глазах, но это было по большей части исключение. А тут сразу несколько человек на выписку и даже никому наше рвение не нужно было.

– Ольга Петровна, почему так срочно⁈ Он же ещё не выздоровел. Я ему ещё не весь курс провела, – начала возмущаться Катя, но она явно обращалась не по адресу.

Ольга Петровна нахмурилась, поставила руки в боки и приготовилась приструнить Голубеву.

– Значит так, Катерина! Ты… – громко начала медсестра нашего отделения врачебно‑лётной экспертизы.

– Олечка Петровна, возьмите пирожок и успокойтесь, – улыбнулся я.

Та посмотрела на меня, фыркнула, взяла всё же один из пирожков и пошла в отделение.

– Шуры‑муры тут устроили. Война идёт, а они… м‑м‑м, а пирожок вкусный, – «растаяла» медсестра, попробовав печёное изделие.

Я улыбнулся и повернулся к Екатерине.

– Ты чего, Кать? Это ж хорошо, что меня выписывают. Значит, твои занятия удались.

– Ага, удались. Ты уедешь, а я здесь… – махнула рукой Катя, но недоговорила, прикрыв рот ладошкой.

Глаза девушки слегка покраснели. Видно, что она с трудом сдерживает слёзы.

Ну, в принципе, я и не удивился такой реакции Екатерины. Видимо, девушке я сильно понравился. Может даже больше, и естественно, она никуда не хочет меня отпускать, даже если немцы будут уже под Москвой.

А они уже не так далеко.

– Я всё равно уеду, Катя. Потому что есть Родина. И других лётчиков у неё нет, – ответил я, нагнулся к Кате и поцеловал в щёку.

После этого я повернулся к двери и вошёл в отделение. Раз уж срочно, значит, надо торопиться.

В коридоре нашего отделения было не по больничному шумно. Из палаты в кабинеты врачей ходили пациенты с медкнижками и какими‑то бланками. Медсестра Ольга Петровна открывала двери палат и называла фамилии лётчиков, которые готовятся на выписку.

– Быстро собирайтесь. И постельное не забываем собирать, – громко говорила медсестра.

– Петровна, так меня ещё не выписали. Может я ещё переночую, – отвечал ей один пациент.

– Ты мне не рассказывай тут! Я ещё Чкалова помню в этих стенах. Если уж всех врачей вызвали на комиссию, то значит, выписывают. Так… это что такое⁈ – возмутилась медсестра, увидев с большой трёхлитровой банкой молодого лётчика в звании сержанта.

Банка была наполнена жидкостью желтоватого цвета. Если бы на ней не было написано «ВЛЭ» и не приклеен листок с фамилией больного, то можно подумать, что парень нёс в ней лимонад.

Но вот запах говорил сам за себя.

– Ольга Петровна, я наполнил. Как в направлении было написано. Сутки наполнял, – доложился сержант, протягивая медсестре этот огромный резервуар с мочой.

Стоящие рядом пациенты повалились со смеху, но завидев суровый взгляд Ольги Петровны, разбежались в стороны.

– И что это, Вася? – спросила медсестра.

– Как что? Вот у меня направление и на банке написано «Анализ мочи на отстой», – гордо вытянулся парень.

Я сам не удержался от смеха, проходя мимо этой сцены. Жаль парнишку, но «развод» про мочу «на отстой» в моё время был классикой для новичков.

– Тихо, Андрюша. В твоей палате лежит этот бедолага? – спросила она.

– Нет, – ответил я, стараясь успокоиться и не смеяться.

Я пошёл дальше к палате, а Ольга Петровна давала молодому парню разъяснения.

– Вася, тебя разыграли. Поэтому банку выливаешь и собираешься на комиссию. Быстрее, доверчивый ты мой, – отправила его медсестра собираться.

Я зашёл к себе в палату.

Гаврилов и Ростислав собирали потихоньку вещи. Из репродуктора в это время тихо играла известная довоенная песня в исполнении Павла Михайлова.

– В этот час ты призналась, что нет любви… – звучали слова песни «Утомлённое солнце».

Наш терапевт в звании военврача 3 ранга стоял в центре палаты. Он как раз раздавал всем медицинские книжки и объяснял, куда и как заходить.

– Не забываем представиться председателю комиссии. Он в звании военврача 1 ранга. Человек серьёзный и весьма строгий. Особенно в нашем с вами «особом» случае. Так, а вот и Михайлов, – обратил он на меня внимание.

Врач пристально посмотрел на меня и сел за стол. Он открыл мою медкнижку, чтобы дописать что‑то.

– Ты ж теперь старший лейтенант, верно? – спросил военврач.

– Да, доктор, – ответил я, посмотрев на своих соседей по палате.

Ростислав в это время заправлял койку, с которой снял бельё. Всеволод сидел на кровати и «волком» смотрел на нас. Ему с его загипсованной ногой сегодня явно не поставят «Годен».

– Вот, Михайлов. Держи, я всё заполнил. И с орденом тебя поздравляю. Извини, спирт дать не могу. Нам с тобой на комиссию ещё идти, – протянул он мне мою медицинскую книжку и пожал руку.

– Спасибо. Этого достаточно, правильно? – спросил я у врача, забирая медкнижку.

– Да. Карту стационарного освидетельствования будем уже заполнять на самой комиссии. Там и врачи вас быстро осмотрят. Побыстрее собираемся, нас с вами очень торопят, – сказал военврач, выдавая Гаврилову его медкнижку.

Сейчас капитан со шрамами на лице выглядел гораздо веселее. Видно, что он ждал этого момента и рад приближающемуся возвращению на фронт.

Только военврач хотел выйти из нашей палаты, как со своей койки вскочил на одной ноге Сева.

– Товарищ доктор, ну а я как же⁈ – возмутился он, прыгая на одной ноге.

– Тебе ещё рано. Гипс снимем, разработаешь ногу и будем смотреть… – отвечал военврач, но Всеволод так и рвался «в бой».