И это хорошо ещё, что по нам не стреляли стоявшие чуть дальше зенитки.

Я уже начал чувствовать, как скользит левый сапог по полу кабины. Чуть опустил голову и увидел, что каблук левого сапога стоит в небольшой луже крови. Она была уже повсюду.

– 88‑й, всё мы уже над своей территорией. Как меня слышно? Не молчи, 88‑й, – услышал я в наушниках голос командира полка.

Я бросил взгляд влево и увидел, что ко мне пристроился ЛаГГ. С трудом, но я разглядел на борту номер 01. Это был самолёт Резникова.

Махнуть рукой у меня никак не получится, так что я медленно качнул самолёт влево‑вправо.

– Понял тебя. Будешь с ходу садиться. Сразу заходи, и о самолёте не думай, – продолжил он меня подбадривать.

В этот момент мне стало холодно. Это уже был верный признак сильной кровопотери. Меня охватила крупная дрожь.

Мозг совсем начал отключать периферийное зрение, оставляя только узкий «туннель» впереди.

– Не спать. Только не спать, – проговорил я себе вслух и снова прокусил до крови свою уже многострадальную губу.

Так вот и линия фронта осталась позади. До нашего Тройкино лететь совсем немного. Ближе полосы или аэродрома подскока у нас нет, а садиться «на брюхо» в поле совсем не хотелось.

Правую руку на ручке управления уже начало сводить судорогой от напряжения. Самолёт постоянно валился на левое крыло, и мне приходилось силой удерживать его педалями. Каждое миллиметровое движение ручкой управления заставляло напрягать мышцы спины.

Чтобы снять нагрузку, я всё чаще старался пользоваться триммером. Но чем ближе был аэродром, тем состояние становилось хуже.

– 88‑й, как ты там? – спросил командир полка Резников у меня в эфире.

– Живой. Буду с прямой заходить, – произнёс я.

Земля уже начала казаться мне мутной. Я уже представил, насколько трудно будет заходить на посадку, когда не можешь без боли отклонять органы управления. К тому же, была ещё одна напасть – грунт был мокрый после вчерашнего дождя. Если мы взлетали с «приключениями», то уж посадка будет не менее сложной.

– Вот и аэродром. Немного осталось. Вместе будем заходить, – сказал в эфир Резников.

Батя решил оказать мне поддержку на заходе. Это радует, но садиться я буду один. Резников же должен будет сделать проход над лётным полем. Иначе слишком рискованно садиться на такой грунт парой.

В зеркале я увидел, как начал отворачивать от меня в сторону Булкин. А с ним и остальная группа, вставая в вираж над аэродромом.

Высота 200 метров. Пока есть запас, я начал выпускать шасси. Щелчок крана и колёса вышли, встав на замки.

– Шасси на месте. Можешь заходить, – проговорил Резников, следуя со мной рядом.

Левая рука скользнула по рычагу управления двигателем. Силы постепенно покидали меня, но расслабляться не время. Нижняя губа дрожала, а зубы начали стучать от пробивающей моё тело дрожи.

– Высота 100 метров, – проговорил командир полка.

Скорость на приборе была уже 220 км/ч. Левой рукой я медленно, по миллиметру, переставлял рычаг управления двигателем. Тёмно‑зелёное лётное поле уже близко.

Высота 50 метров. Под фюзеляжем проносятся верхушки деревьев. Я быстро смотрю на приборы, бегая глазами между естественным горизонтом и приборной доской. Указатель скорости показывает 200 км/ч.

– Двадцать метров. Садись на три опоры. Полоса мокрая, – подсказывал мне Резников.

Он дальше не снизился и ушёл с проходом, проносясь над лётным полем.

Высота 10… 8… 5 метров.

Я плавно начал тянуть ручку на себя. Одновременно левой рукой убрал обороты почти на малый газ, чтобы можно было управлять на пробеге. Скорость начала падать. На указателе 200…190…180 км/ч.

Я с трудом выровнял самолёт над полосой. Стрелка указателя скорости задрожала на отметке 160 км/ч.

Касание! Самолёт мгновенно начал вязнуть в глине и пытаться скапотировать, то есть перевернуться через винт.

От боли в глазах потемнело.

Самолёт начал скользить по полю, пытаясь развернуться то вправо, то влево. Колёса вязли всё глубже. Я старался удерживать направление педалями. Левая нога пару раз проскользнула, но самолёт по‑прежнему держался по прямой.

Скорость начала падать рывками. Уже на указателе 140… 120…100 км/ч. Главное не тормозить. Одно нажатие на рычаг тормоза и ЛаГГ перекувырнётся.

Скорость 80… 60… 50 км/ч.

20 км/ч. Самолёт ещё тянет вперёд, но уже инерции почти никакой. Я выключаю правой рукой тумблер магнето, обрубая зажигание, и перекрываю пожарный кран. Винт дёргается в последний раз и замирает.

Совсем немного и… всё. ЛаГГ остановился.

В ту же секунду наступила тишина. Только снаружи с шипением испарялась вода, попавшая на раскалённые патрубки двигателя.

Дыхание всё такое же прерывистое. Виски пульсируют, а рана мгновенно начинает саднить ещё больше. Левая рука сползла на колено.

Дышать становилось всё труднее, а тело продолжает бить дрожь. Я с усилием разжал пальцы и убрал ладонь с ручки управления.

Я потянулся правой рукой, чтобы отстегнуть ремни. И в этот момент до меня донёсся гул мотора и громкое хлюпанье чьих‑то шагов по земле.

– Андрюшка! Терпи казак, атаманом будешь! Терпи, командир! – громко кричал Акимович.

Через секунду послышался топот по крылу, и надо мной нависла тень. С грохотом Акимович сдвинул разбитый фонарь и посмотрел на меня.

– Ты… я тебе самолёт… привёз, – с трудом проговорил я.

– Николаич, ты глазки‑то держи открытые. Вон, наша Наташа уже бежит, – приговаривал старшина, отстёгивая меня от кресла. – Сейчас, сынок. А ну, держись!

Голос Акимовича доносился словно из‑под толщи воды. Он помог мне вылезти из кабины.

– Акимыч, на носилки его. И в машину давай, – кричал кто‑то рядом.

– Пустите! Быстро его в медпункт, – прозвучал женский голос.

В этот момент меня положили на что‑то мягкое. Я уронил голову на бок и сразу же уловил резкий запах медикаментов и… земляничного мыла.

– И машину на эвакуацию сразу готовьте.

В этот момент передо мной возникло сосредоточенное лицо Наташи Рубель. Мир окончательно завертелся, и я отключился.

Сентябрь, 1941 года. Центральный научно‑исследовательский авиационный госпиталь Красной Армии.

Вновь перед глазами «голубая» полоска береговой черты. Солнце ещё скрыто за облаками, а мы уже следуем огромной «этажеркой» на запад.

Ощущение, что я нахожусь не на больничной койке, а в кабине истребителя. Левая рука аккуратно лежит на рычаге управления двигателем. Я до мельчайших деталей ощущаю ребристую рукоятку. Затем пальцы уже для меня привычным движением переходят на «штурвальчик» управления триммерами.

Мозг с идеальной точностью воспроизводит все движения, а рубец на боку уже не беспокоит.

– Справа заходит!

– Вижу! Фокеры!

Задираю голову и вижу, как на меня пикирует немецкий истребитель. Это уже не мессер со своим «худым» силуэтом. Впереди у этого истребителя огромный капот, похожий на бочонок. Широкие консоли крыла, а законцовки и капот выкрашены в яркий жёлтый цвет. Почти как большая оса стремится меня ужалить.

И тут вокруг этого силуэта вспыхивают ослепительно‑жёлтые огни, мерцающими вспышками. Ко мне потянулся сплошной огненный веер. А я только в этот момент начал уходить влево…

Удар, стук и глаза озарил яркий свет.

– Товарищи, доброе утро! Подъём! – прозвучал громкий женский голос.

Я открыл глаза и вновь очутился в темноте своей палаты. Помещение начало потихоньку наполняться звуками скрипящих кроватей. Из коридора отделения падал приглушённый свет.

– Товарищи лётчики, долго не разлёживаемся. На утренний туалет все. И не забываем, кого касается, про анализы, – продолжала громко говорить медсестра, идя по другим палатам.

– Петровна, ну дай поспать. Мне на фронт ехать уже сегодня, – призывал кто‑то в соседней палате к «милосердию».