– Вот там и поспишь. Всё равно в новый полк поедешь. Быстро наполнили баночки! Я за вами не буду полдня потом бегать с лотком.

Начинался очередной день в госпитале. Я спокойно встал с кровати и потянулся. Боли в левом боку уже не было. Рубец затянулся, а ребро, как оказалось после обследования и рентгена, восстановилось. Тем не менее я старался следовать всем физиопроцедурам и с удовольствием посещал соответствующий кабинет.

В нашей палате интерьер был самым простым.

– Как всегда, не дали доспать подольше, – ворчал один из моих соседей.

Это был капитан Гаврилов, командир эскадрильи одного из полков на Юго‑западном фронте. С первых дней он выглядел мрачным. Гаврилов прикрывал бомбёров в составе группы на ЛаГГ‑3. Был сбит и сел на вынужденную в лесу. Последствия были налицо, а точнее, на лице.

Плексиглас разлетелся, и лицо осталось исполосовано шрамами. Ещё и руки постоянно дрожали.

Гаврилов встал с кровати, включил свет и пошёл к зеркалу, которое у нас висело у входа.

– Саня, ну ты чего⁈ – сощурился мой второй сосед, который ещё лежал в кровати, накрывшись одеялом.

Всеволод прыгнул из горящего Як‑1. Всё вышло удачно, и даже оказался он недалеко от своих. Но тут немцы открыли артиллерийский огонь по квадрату, где Сева приземлился. По итогу, осколочные ранения и контузия.

– Уже и не уснёшь, а мне посмотреть надо, – огрызнулся Гаврилов и остановился у зеркала.

Сева встретился со мной взглядом и покачал головой. Вроде и спорить с Гавриловым не хочется, но характер у него всё равно непростой.

Капитан так каждое утро рассматривал своё лицо. Конечно, не каждый сможет принять своё лицо таким, как у Гаврилова, так что мы старались с Севой относиться к нему с пониманием.

Палата представляла собой просторное помещение с высокими потолками. Окна крест‑накрест заклеены бумажными полосами от взрывной волны. Но сейчас они были плотно занавешены чёрными шторами для светомаскировки.

Вдоль стен стояли железные койки с панцирными сетками. Между кроватями были простые тумбочки.

Пока я заправлял постель, в палату проскочил ещё один наш сосед.

– Вух, успел, успел, – шептал вбежавший молодой паренёк, поправляя штаны своей фланелевой пижамы.

Это был наш главный «пахарь» Ростислав. Все его знали, как Ростик. С ним было всё гораздо проще. Когда он сел на вынужденную и взорвал свой Як‑1, его пытались поймать немцы, но он ушёл. Правда получил осколочное ранение в самое «незащищённое место», а именно в ягодицу.

Но это не мешает ему ночью ходить в соседнее отделение.

– Опять? Слышь, Ростислав, ты доиграешься, – возмущался на него Гаврилов.

– Да тише, товарищ капитан. Я меру знаю. Одна ночь – одно посещение, – начал оправдываться Ростик и присел на свою кровать.

– Я тебе устрою. Комиссар пронюхает и поедешь отсюда с таким текстом в документах, что не отмоешься, – продолжал возмущаться Гаврилов.

– Вот насчёт помыться, да в баньке, да с квасом!

– Губу закатай, Ростик. В лучшем случае тётя Глаша тебя молочком в столовой отпоит, – сказал ему Всеволод, откидывая одеяло.

Выглядел Ростислав уставшим. Видно, что он явно «работал» всю ночь. На ноге был только один носок, а от него самого пахло сиренью – запахом дефицитного мыла.

Ростислав снял с себя рубаху и остался с голым торсом. Тут я и заметил красные полосы у него на спине. М‑да, ночка у него выдалась «страстная».

– Сегодня в каком отделении был? – спросил я.

Ростик загадочно улыбнулся и наклонился ко мне с соседней койки.

– В кардиологии. Там эта… ну такая с… – показывал Ростислав на себе какого размера «отличительная черта» его ночной подруги.

– Бардак, – ворчал Гаврилов.

– Да ладно тебе. Когда ещё мне… перепадёт… ох, я спать, – широко зевнул Ростик и завалился на кровать, накрывшись одеялом.

После такого неоднозначного подъёма я пошёл в умывальную комнату. Она располагалась в самом конце длинного коридора нашего отделения Врачебно‑лётной экспертизы.

Это было просторное помещение. Пол выложен мелкой плиткой, которая уже местами пошла сколами. Стены выкрашены синей краской, а верхняя часть и потолок побелены. Вдоль главной стены тянулся ряд массивных раковин с латунными кранами‑«гусаками». Горячая вода была редкостью, поэтому все в отделении «закалялись».

– Андрюха, пристраивайся справа, – махнул мне Сева, и я подошёл к свободному крану.

Умывальник быстро наполнялся людьми и специфическим армейским запахом. Это была смесь хлорки, хозяйственного мыла, мятного аромата зубного порошка и табачного дыма. В дальнем углу у открытого окна двое ребят курили, обсуждая последние новости.

– Вчера с одним разговаривал с «пешек». Их самолёты Пе‑2 убрали из‑под Смоленска. С Тройкино тоже 139‑й полк перебазировали… – рассказывал один из них, затягиваясь папиросой.

– А так вообще, как обстановка? Я позавчера сюда попал, 19 сентября, – говорил ему другой лётчик.

– Да пока затишье. Окопы все копают. Надо быстрее выписываться и в полк. А то так и отправят куда‑нибудь на эвакуацию и не успею к своим, – качал головой первый участник беседы.

Услышав номер своего полка, я быстро сплюнул зубной порошок, смыл с себя его остатки и повернулся к парням.

– Подскажи, а куда 139‑й полк уехал? – спросил я.

Надо было узнать, где теперь находятся мои однополчане, чтобы можно было потом к ним уехать после выписки.

– Да я так тебе не скажу. В Кубинку, скорее всего. Я слышал, что по Тройкино удар был. Там почти не осталось техники.

Значит, один налёт всё же получился у немцев и они ударили по нашему аэродрому. Если так, могут быть потери среди моих однополчан, чего совсем не хочется.

– Ладно, спасибо, – поблагодарил я за информацию.

Пока что всё происходит, как и было в моей реальности. Сейчас небольшая пауза на фронте, которую немцы могут использовать для переброски войск.

Закончив с умыванием и сходив на завтрак, я отправился через час на физиотерапию. Для меня это самый интересный этап моего пребывания в госпитале.

Пока я шёл по коридорам ЦНИАГ, смог уловить различного рода информацию от больных. Повсюду можно было встреть хромых, перебинтованных и совсем не ходячих раненых, которые обсуждают последние сводки Совинформбюро и, конечно же, слухи.

Вот и сейчас я встретил пару ходячих пациентов, которые скучковались у заклеенного крестом окна.

– Ходят слухи, что Киев оставили.

– Ты уверен? Никто ж ничего не написал ещё.

– Да разве такое напишут. Вон вчера привезли одного с Юго‑западного фронта. Всю ночь бредил в палате про окружение и всё такое. Его на Украине сбили, но смогли эвакуировать.

Я прошёл ещё дальше и стал свидетелем другого спора у лестничного пролёта. Причём один из ребят настолько сильно обсуждал новые идеи в тактике, что не сдерживал слюни.

– Ты пойми, у нового «мессера» мотор другой. Он на вертикали от нашего «ишака» уходит, как от стоячего! Пока ты за ним нос задерёшь, он уже сверху падает.

– Так не лезь с ним на вертикаль, – хрипел другой лётчик с обожжённым лицом.

Чуть дальше, у самой двери кабинета физиотерапии, шептались о самом страшном для любого лётчика – о медицинской комиссии.

– Смирнова из третьей палаты вчистую списали, – рассказывал один из лётчиков, затравленно оглядываясь.

– А что у него было?

– Что‑то с глазным нервом. Просился хоть на тихоходы, на У‑2, а комиссия ни в какую.

Что верно, то верно! Именно докторов во все времена боялись лётчики больше, чем самого противника.

В кабинет лечебной физкультуры я пришёл в своих больничных фланелевых брюках от пижамы и мягких суконных тапочках. Здесь уже занималось несколько человек, а мне необходимо было дождаться своего инструктора по физиотерапии. И через секунду я её увидел.

Моего инструктора звали Екатерина, и до войны она была студенткой Института физкультуры. Она мне приветливо улыбнулась и поправила одну из прядей волос, выбившуюся из‑под медицинской косынки.