Я резко отклонил левую ногу, а ручку увёл вправо. Самолёт заскользил, но этого было недостаточно. Одного почти сбросил, но на меня начал наседать второй.

Ещё один немец справа сверху от меня. Стреляет, и над кабиной пролетают несколько трассеров.

– За тобой двое, 88‑й! – услышал я голос Коровина в эфире, и тут самолёт затрясло от попадания нескольких пуль.

В кабине жара, а рёв двигателя перебивает все звуки в эфире.

Тяжело, но я перекладываю ручку управления из стороны в сторону. ЛаГГ как может сопротивляется таким манёврам.

Пот заливает глаза, а шея саднит от натёртостей.

И в этот момент по левой плоскости прилетает удар. Звук такой, будто по бочке ударили хлыстом.

Самолёт задёргался, но я тут же его выровнял, сбалансировав педалями. Спиной чувствую, как мессеры сидят на хвосте, а их трассы пролетают всё ближе.

В правом зеркале увидел, как промелькнул жёлтый кок носовой части, и я сразу же ушёл вправо, выполняя скольжение.

ЛаГГ летит вбок, «блинчиком». Немец стреляет, но его трасса прошивает пустоту в метре от моего фонаря кабины. Выравниваюсь и выполняю отворот вправо, пройдя над верхушками деревьев.

И вновь перекладываю самолёт влево, чтобы не подставить бок другому мессеру.

А вот и он! Второй «худой» зашёл слева и тоже отстрелялся по мне, но я уже сманеврировал в другую сторону. Эти двое уже совсем близко. Уже почти взяли меня в клещи. А до линии фронта ещё лететь и лететь.

Высота 100 метров и надо снизиться ещё. Чтобы лететь над самыми соснами, буквально задевая их брюхом. Набирать высоту нельзя. Поскольку так я потеряю скорость, и меня мессеры накроют на вертикали.

И вдруг навстречу выскочил кто‑то со стороны солнца.

– 91‑й, атакую! Атакую! – тараторил в эфир Булкин.

Через грязный плексиглас фонаря я увидел, как он пикировал сверху. Его ЛаГГ вывалился на нас спереди сверху, на встречно‑пересекающемся курсе.

Только он оказался надо мной, как сразу же открыл огонь. В зеркале я увидел, как один из мессеров вздрогнул и резко вспыхнул. Из‑под его капота мгновенно вырвался факел пламени и чёрного дыма.

Его горящая машина клюнула носом и свалилась вниз.

Второй мессер ушёл в сторону, а я развернулся за своим ведомым. Он уже отвернул вправо и начал снижаться ко мне.

Только я успел выдохнуть, как рядом со мной будто что‑то взорвалось.

Звука выстрелов не было слышно. Зато был сухой треск. Фонарь кабины разлетелся, а в лицо полетела острая крошка плексигласа. В нос ударил запах сгоревшего пороха и палёной древесины.

В левый бок, чуть ниже рёбер, «прилетело» так, словно меня с размаху ударили дубиной.

От такого толчка меня швырнуло вправо. Левая рука соскользнула с рычага управления. В ушах что‑то звенело, а правая рука ослабла, разжимая ручку управления.

ЛаГГ‑3 провалился и начал крениться влево.

– 88‑й, ответь 01‑му! Ответь, 01‑му.

– Выводи! Выводи! – стоял крик в ушах.

Дыхание мгновенно сбилось и в глазах начало темнеть. Я ощущал, как под плотной гимнастёркой по левому боку тут же заструилась тёплая кровь.

– Выводи! – вновь прозвучало в ушах.

Я попытался сделать вдох, но это далось с большим трудом. Боль в левом боку прострелила такой вспышкой, что перед глазами появились серые круги.

– Выводи!

Мой истребитель ЛаГГ‑3 приблизился к самой земле. До макушек высоченных сосен оставалось не больше десяти метров.

В этот момент тело будто бы кто‑то подстегнул кнутом, а сердце и виски запульсировали быстрее. Тот самый всплеск адреналина, который помогает на короткое время работать с большей ясностью и скоростью даже с такой «дыркой» в боку, как у меня.

Правой рукой я сильнее схватился за ручку управления и начал выравнивать самолёт.

Сейчас тот самый момент, который бывает у каждого лётчика. Та самая ситуация, когда тебе кажется, что запахло гвоздиками и мокрой землёй.

Сознание начало плыть.

Чтобы не отключиться, я прикусил губу. Да так, что во рту образовался привкус металла.

Правой рукой я продолжал тянуть ручку управления на себя и вправо.

Левой рукой попробовал двинуть вперёд рычаг управления двигателем. В боку тут же почувствовал острую боль. Стиснув зубы, я с силой толкнул рычаг от себя до упора.

Мотор «кашлянул» и взревел. ЛаГГ начал содрогаться и перешёл в горизонтальный полёт.

Если бы пробило лёгкое, я бы уже захлебнулся кровавой пеной, а так дышать могу.

– 88‑й ранен, 88‑й ранен, – громко кричал в эфир кто‑то из лётчиков.

Голос я узнал не сразу. Это был мой ведомый Булкин.

Сквозь мутную пелену пота я бросил взгляд в одно из зеркал. Там сейчас маячил силуэт ещё одного ЛаГГа.

– 88‑й, тяни к своим. Тяни на восток. Тяни! – сказал в эфир Резников.

Вот уж его голос я узнал прекрасно. Даже сквозь пелену, падающую на глаза и гул набегающего потока. Мой ведомый Булкин пристроился чуть сзади и выше моего самолёта. Теперь он ходил широкой «змейкой», прикрывая меня.

Ветер с диким воем врывался через разбитый фонарь кабины, швыряя мне в лицо мелкую стеклянную крошку плексигласа. В нос теперь ещё бил едкий и удушливый запах горелого масла. На удивление, но двигатель работал в полном порядке. Похоже, что его не задело.

От сильной боли в левом боку я инстинктивно сжался. Теперь каждый вдох отдавался режущей болью в боку.

– Спокойно. Дотянем, – тихо сказал я в эфир, стараясь поймать ритм дыхания, при котором не так сильно будет болеть.

Кровь пропитала ткань гимнастёрки и начинала заливать штанину галифэ. Ещё и на кончик носа скатывались капли крови. Видимо, у меня ещё где‑то рассечение на лбу или между бровями.

Чувствую, как руки в перчатках взмокли.

В наушниках сквозь статический треск вдруг прорвался тяжело дышащий голос подполковника Малышева, командира штурмового полка.

– 01‑й, я 10‑й. Мы прошли «ленточку». Прошли «ленточку».

Эти слова подействовали несколько успокаивающе. Как минимум задача уже выполнена. Я скосил глаза вправо, и увидел строй «горбатых».

Ил‑2 шли над самым руслом извилистой реки, уходя плотным строем от линии фронта.

Булкин продолжал ходить надо мной «восьмёркой», гудя своим двигателем и прикрывая меня.

Чтобы не потерять сознание, я продолжал кусать губы до крови. Когда уже сил не было, то просто тёрся носом об гимнастёрку. Пару раз даже подставил лицо под поток воздуха из пробитого фонаря.

Через минуту мы начали пересекать линию фронта. Сверху она смотрелась как изуродованная, дымящаяся полоса перепаханной земли.

Силуэт истребителя ЛаГГ‑3 наши красноармейцы в июле 1941‑го практически не знали. Для них всё, что летит с запада, ещё и на предельно малой высоте это немецкие самолёты.

Первым к «ленточке» подлетел комполка Резников и пустил зелёную ракету. Таков был один из сигналов о том, что мы «свои».

Теперь и мне надо было себя обозначить. Я крепче схватился за ручку управления и несколько раз покачал крылом. ЛаГГ вяло накренился, а у меня в распоротом боку словно провернули штык.

– Вот же зараза! – вырвалось у меня от сильной боли.

Самолёт ещё несколько раз перевалился с крыла на крыло над самым передним краем. Но нашим красноармейцам внизу такого сигнала опознавания было мало.

Прямо по курсу из окопов потянулись паутины трассеров. Один раз даже прилетело по фюзеляжу.

– Да вы что, своих не видите⁈ – прокричал в эфир Резников, но его уж точно внизу никто не слышит.

Стиснув зубы до хруста, я отклонил ручку и выполнил подобие «змейки». Ощущение было такое, что надолго меня с такими манёврами не хватит. Ну либо свои пристрелят сейчас.

– Да кто там стреляет⁈ – вновь крикнул в эфир Батя.

Он уже заложил вираж, чтобы развернуться и пройти над позицией наших войск. Но тут со стороны пехоты словно кто‑то «выключил питание». Стрельба прекратилась.