На часах уже было десять часов вечера, и нас отправили отдыхать в палатку. Её нам поставили ещё до нашего приезда. Приведя себя в порядок и умывшись холодной водой, я направился «на боковую». Подъём у нас в три часа ночи, так что осталось поспать совсем немного.

Когда я вошёл палатку, за небольшим столом сидел Вихров и писал что-то на листке. Источником света была керосиновая лампа. Сам же Евгений несколько смутился того факта, что я увидел, как он пишет.

— Письмо маме? — спросил я, присаживаясь на кровать.

— Девушке. Она у меня в Москве сейчас. Связи никакой, — ответил Женя, складывая письмо и убирая его в планшет.

— Андрей Николаевич, а у вас кто-нибудь есть? Вы никогда о родных не говорили.

— Да ты и не спрашивал, — ответил я.

— Несколько раз спрашивал. А вы всё не говорили.

И ведь не ответишь ему. Память предшественника пока не даёт намёток на то, есть ли кто из родственников у меня в этой реальности. А если и есть, тяжело будет с ними общаться. Я ведь их даже не знаю.

— Как-нибудь расскажу, Женя. Давай спать, — ответил я и перевернулся на бок.

Усталость была непередаваемая. Если бы не вопросы Вихрова, я бы уже «вырубился».

Непривычно ещё пока спать на соломе и в таких брезентовых палатках. И если к рукомойнику на дереве я постепенно привыкаю, то к отсутствию сотового телефона пока ещё не привык. То и дело хочется залезть в интернет, новости почитать.

Но в этом времени новости читаешь в основном не ты, а тебе их читает комиссар.

Вновь я проваливаюсь в сон и вижу ту самую береговую линию вдалеке. Один манёвр за другим и я ушёл от мессера. Залп из пушек, крики в наушниках. Всё сливается воедино… но кто-то вбегает в палатку в этот момент.

— Тревога! Всем по самолётам! — прокричал кто-то из техников.

Все быстро вскочили с кроватей и начали собираться. В это время завыла сирена. Этот звук буквально бил по перепонкам.

Я быстро натянул галифе и обулся. Схватил вещи и рванул на улицу. По пути чуть не столкнулся с человеком, который разбудил нас. Только я откинул полог палатки, как в ночное небо взмыла сигнальная ракета.

Всё вокруг моментально осветил этот яркий зелёный свет. К самолётам уже бежали техники, а на дальней стоянке гудели двигатели дежурного звена Як-1.

— Все к самолётам. Там… на Вязьму, — пробежал мимо меня один из лётчиков полка Як-1

— Что на Вязьму? — крикнул я ему.

— Юнкерсы летят. Бомбёры! Короче, всё что можно!

Я вспомнил, что сегодня ночь с 21 на 22 июля был первый массовый налёт немецкой авиации на Москву.

Расположение полка бурлило от напряжения и быстрых перемещений личного состава. Техники только и успевали вставать на запуск самолётов и помогать раскручивать винты.

А мы уже сидели в кабинах самолётов, в ожидании команды на вылет. Вот только куда лететь в такой темноте⁈

— Батя задачу так и не поставил? — пробежал мимо моего самолёта Переяслов.

— Нет. Команды взлетать тоже не было, — ответил я.

Сам же командир второй эскадрильи запрыгнул в свой самолёт и начал пристёгиваться. Без команды нам взлетать всё равно нельзя. Да и ночью разрешено выруливать и взлетать только одному самолёту. Поскольку заходящий на посадку может не увидеть тебя и сесть «на голову». Потому полосу никто ночью заранее не занимает.

— Товарищ командир, борт…

— Потом. В кабине уже сидит? — услышал я голос Резникова слева от моего ЛаГГа.

— Так точно, — ответил ему механик.

Первыми запустились Як-1, которые и стояли на дежурстве. Время их взлёта исчислялось секундами, так что они по одному выруливали на полосу.

Чтобы у нас была возможность ориентироваться на полосе, техники расставляли по краям полосы керосиновые лампы, а в торце стояли заведённые «полуторки» с включёнными фарами.

В этот момент рядом с кабиной появился и Батя.

— Готов? Вижу, что готов. Коротко о задаче. Выполняешь взлёт, спокойно набираешь 3000 и выходишь в зону дежурства западнее Вязьмы. Ориентирами будут наши зенитные прожекторы. Контролируй топливо. У тебя его на час сорок. Да и ещё, сигналом на возврат будет серия ракет с земли или по остатку. Всё запомнил? — спросил у меня командир Резников.

— Да. Взлетев, я предоставлен сам себе.

— Успехов, Андрей, — хлопнул меня по плечу Резников.

Только командир полка спрыгнул с крыла, как я дал команду «от винта».

Сразу же я запустился и начал готовиться к выруливанию. Шкалы приборов слабо светились радиевой краской, поскольку от обычных лампочек были блики на остеклении. Так меня могло и ослепить.

Я посмотрел на дежурного по стартам, который должен был дать отмашку на выруливание. Но пока он медлил. В это время на посадку зашли два Як-1 с интервалом в минуту.

После этого и мне дали отмашку, чтобы я вырулил на полосу. А в это время уже раздавались первые взрывы, а гул двигателей немецких бомбардировщиков давил на нервы.

Левой рукой я уже был готов отклонить вперёд рычаг управления двигателем. Самолёт вибрировал в ожидании разрешения на взлёт.

И тут дежурный по стартам зажёг фонарь зелёного света. Я отклонил рычаг на секторе газа вперёд и начала разбег. Двигатель взревел, а из патрубков выбились снопы искр и пламя.

Чтобы не ослепнуть от них, я скосил глаза чуть вбок и вниз. Заодно и на взлёт так лучше полосу контролировать по зажжёнными керосинками.

Самолёт отрывался с трудом. Скорость уже подошла к отметке 160 км/ч. Я потянул ручку управления на себя и оторвал самолёт от полосы, устремляясь в ночное небо.

Сразу после отрыва визуальные ориентиры земли пропали. Сейчас самая опасная фаза — переход на полёт по приборам.

Я перемещал взгляд с вариометра на указатель скорости. Потом тут же смотрел на «Пионер», то есть указатель поворота и скольжения.

Высоту начал набирать сразу. Прошёл отметку 1000 метров, а перед глазами уже открылась картина Вязьмы. Некоторые здания уже горели, а над самим городом непрерывно работали прожектора и зенитные орудия.

Только я занял 3000 метров, как сразу выровнял ЛаГГ-3 и оказался в зоне патрулирования. Теперь же начиналось самое трудное. Я ни разу не летал ночью на ЛаГГе, но уже вспотел, как в бане.

Глаза напрягались с каждой минутой всё сильнее. И ведь не видно вообще ничего в небе!

Я прибрал обороты и начал барражировать в заданном районе. Надо было высматривать тусклые синеватые языки выхлопа двигателей или чёрные силуэты, которые бы закрывали собой звёзды в эту ночь.

Луна была яркой, а лучи прожекторов системы ПВО Вязьмы постоянно сходились и расходились в поиске цели.

Так я выполнил один вираж. Следом второй, а потом и третий. На земле ещё горели несколько зданий, но пока второй волны бомбардировщиков не было.

А внизу видно, как пульсирует марево пожаров. То и дело вспыхивают короткие искры разрывов зенитных снарядов расчётов ПВО, которые обнаружили немецкие бомбардировщики.

И тут лучи нескольких прожекторов сошлись на окраине города. Вот она и цель!

Прожектора выхватили из ночного неба несколько больших силуэтов на высоте около 4000 метров. Тут же эти большие «туши» начали маневрировать, скрываясь в темноте, а потом вновь попадая на луч света прожекторов.

Конус из трёх лучей показал мне, где находится цель. Это был силуэт двухмоторного бомбардировщика Хейнкель He-111.

Я выдержал высоту 3000 и толкнул рычаг управления двигателем вперёд, добавляя полные обороты. Самолёт развернул в заднюю полусферу относительно бомбардировщика и начал с ним быстро сближаться.

Я старался лишний раз не моргать, чтобы не потерять из виду бомбардировщик. Языки пламени их патрубков и двигателя сильно били по зрению. Виски начали пульсировать от возрастающего адреналина. Сам «Хейнкель» кажется гигантским самолётом в этой кромешной тьме. Отчётливо было видно его фюзеляж с полностью застеклённой кабиной спереди.

Из его выхлопных патрубков двигателей вырывались тусклые синеватые языки пламени. Бомбардировщик продолжал, вяло маневрировать из стороны в сторону, отчаянно пытаясь вырваться из поля зрения прожекторов.