– Что там из средств обеспечения? – уточнил я.

– Всё, что тебе нужно. Запасы топлива на несколько вылетов всем составом эскадрильи и различные средства поражения. Но это не главное.

Коровин раскрыл другую карту. Она отображала южную часть Брянского фронта.

– Есть информация о крупных перемещениях войск противника по всей линии фронта. Однако, самая чертовщина происходит здесь, – указал Коровин именно на район Конотопа.

– В чём чертовщина? – спросил Ростислав.

– В том, что на юге за последние два дня потеряны 3 Пе‑2 из разведывательного полка. Места крушения не определены, но все маршруты строили именно через этот район, – вновь показал Василий Иванович на Конотоп.

– Естественно, никаких более сведений? – спросил Гаврилов.

– Да.

Я ещё раз пригляделся к карте и к указанному району.

– Есть мысль, – тихо сказал я, когда прочитал название населённых пунктов рядом с Конотопом.

– Какая? – спросил у меня Коровин.

Я показал на города Глухов и Шостка. Именно в этом районе должны были накапливаться подразделения танковой группы Гудериана для прорыва к Москве.

– Здесь большой лесной массив. Прямо скажем, огромный. Вы сказали, что отмечаются перемещения противника по всей линии фронта. Но они же где‑то должны «накапливаться». Район Глухово и Шостки подходит идеально. Отсюда и удар можно во фланг нашего фронта выполнить.

Гаврилов и Шадрин переглянулись между собой.

– Это всё мысли. Нужны доказательства. Ты готов? – спросил Коровин.

– Да. Но надо поставить фотоаппарат на самолёт, – ответил я.

На часах было уже около половины первого ночи. Глаза слипались, а мне ещё предстояло дойти до своей «эскадрильской» избы. В условиях полной светомаскировки отыскать жильё в Глоково без «проводника» было сложновато.

Поэтому меня и Пупкина сопровождал старший сержант Тимофей Скворцов, который был у меня в эскадрильи временно исполняющим обязанности адъютанта.

Это был щуплый парень, в больших очках, а по возрасту не старше 20 лет. Как он сам рассказывал, что призвали его сразу после получения диплома финансово‑экономического техникума.

– Как сейчас помню, получил диплом, вышел на улицу и на первом же маршрутном автобусе в военкомат, – вздыхал Тимоха, пока мы шли по улице.

– В каком запасном полку переподготовку проходил? – спросил я.

– В Моршанске, а потом меня сразу сюда отправили. Две недели в деревне вон в том сарае жил вместе с ещё несколькими красноармейцами, – показал он на небольшую постройку в одном из дворов.

– А потом? – спросил у него Пупкин.

– Ну, а потом вспомнили про нас. Меня сразу к себе кадровики забрали. Почерк мой отметили. Мол, штабная культура у меня на высоте, – посмеялся Тимоха.

Даже в темноте было заметно, насколько парень худой. Шинель на нём совсем не по размеру. Если бы на плечах сейчас были погоны, то они у него практически полностью бы свисали.

Пока мы шли к избе, я расспросил у Скворцова, каково положение дел в эскадрилье на данный момент. В первую очередь, меня интересовал личный состав. Так как Тимофей исполнял обязанности адъютанта, а это почти начальник штаба эскадрильи, то он этой информацией должен был обладать. Тем более первоначально он попал на службу в кадры.

– Лётного состава с вами командир,и с вами Василий, уже 8 человек. В первой, конечно, побольше. Там 10 лётчиков после сегодняшнего прибытия туда командира, – рассказывал Скворцов.

– А что с техсоставом? – спросил я.

– С ними тоже не всё хорошо. Технический состав 17 человек вместо штатных 30. Старший техник эскадрильи – есть, а механиков пока 7 человек. Ну у нас и самолётов тоже 8 пока что. Оружейников и мотористов – 9 человек.

– Значит, на кого‑то из механиков приходится два самолёта, верно?

– Так и есть, товарищ старший лейтенант. Нам обещали передать в подчинение группу из 7 человек с аэродрома Льгов. Там, говорят, опытные ребята, но пока их не забирают оттуда.

Оно и понятно почему. Раз Льгов для нас аэродром подскока, то там должна быть группа техников и штатный батальон аэродромного обслуживания.

– Нам сюда, товарищ старший лейтенант. За этот плетень, – вполголоса произнёс Скворцов, и в темноте его голос прозвучал робко.

Во дворе пахло сырой древесиной, прелой соломой и печным дымом. Справа угадывался силуэт большого дровника. Слева был виден горбатый контур «полуторки» ГАЗ‑АА, затянутой маскировочной сетью.

Сама изба сливалась с ночным небом, выдавая себя лишь скатом крыши. И ни единого луча света из окон.

– Андрей Николаевич, я должен вас предупредить. В эскадрилье есть не самые простые люди.

– Насколько же они «не самые простые»? – спросил я.

– Как бы вам так сказать, «на особом счету» у военного комиссара полка, – ответил Тимоха.

Я всего час комэск в новой жизни, а уже есть «подводные камни». Но никто не говорил, что будет легко.

– Хорошо, Тимоха. Учту этот момент. Кстати, а кто комиссар полка?

– Политрук Храмцов, – ответил Скворцов.

Вот так неожиданность! Я помню, что Коровин мне говорил о Храмцове и что он тоже в нашем полку. А вот его назначение комиссаром было неожиданно.

– Как же его назначили? – спросил я.

– Я точно не знаю. Но всё согласовывалось по линии Главного политического управления. Вы же сами понимаете, насколько сейчас плохо с кадрами. А тут летающий политрук. Находка!

Всё же, хорошо, что у нас есть Тимофей. А вдвойне хорошо, что он ещё успел в кадрах поработать до назначения к нам в полк.

Тимоха включил свой карманный фонарь и нащупал дверь. Он медленно потянул её на себя, и мы шагнули в сени.

– Осторожно, здесь порог высокий, – предупредил он, когда мы подошли к массивной входной двери.

За ней были слышны громкие мужские голоса, но Тимоха не торопился открывать дверь.

– Эм… подождите, – замялся Скворцов и начал нервно переступать сапогами.

– Что случилось? – спросил я.

Тимофей тяжело вздохнул и отошёл на два шага от двери.

– Вы только не обессудьте, товарищ старший лейтенант. Ребята в эскадрилье ведь не знают, что вы уже прибыли. Никто командира так быстро не ждал. Думали, пришлют кого‑нибудь со дня на день. А тут вы и прям ночью, да ещё и прям с самого госпиталя… Могут отнестись не по уставу или грубовато. Давайте я зайду, предупрежу их о вас. А вы уже потом…

Я улыбнулся и положил руку на плечо молодого Скворцова.

– Ничего страшного. По ходу дела познакомимся. Заходим, – ответил я и открыл дверь.

Она даже не скрипнула, и у меня получилось зайти бесшумно. Я показал ребятам за спиной не шуметь, а сам осмотрелся по сторонам.

У дальней стены была большая печь, которая сейчас топилась. Вокруг неё на натянутых верёвках сушилось нательное бельё и пара гимнастёрок.

Окна наглухо были завешаны плащ‑палатками для светомаскировки. Сама комната освещалась тремя керосиновыми лампами «летучая мышь», стоящих в разных местах.

Вдоль стен сбитые деревянные топчаны, на которых лежали матрасы, набитые сеном. Над этими же кроватями в бревенчатые стены были вбиты гвозди и деревянные колышки. На них висели кожаные шлемофоны, планшеты с картами и даже портупеи с кобурой.

В центре комнаты главное место занимал большой стол с деревянными лавками вокруг. На нём сейчас стоял чайник, а рядом с ним несколько кружек.

И главным действующим лицом в комнате был мой бывший ведомый Булкин. Он сидел во главе стола и рассказывал историю так, что у меня чуть щёки не налились краской.

– Бомбы летят, с пушек стреляют, земля вздымается, а ему всё равно. Прям поперёк поля и взлетел на «ишачке», – громко говорил Слава, размахивая руками.

– Эй, а как это он так? И ни один мессер его не зацепил? – задавал ему вопросы лейтенант с весьма характерным акцентом азербайджанца.

– Вага, никто не зацепил. Век воли не видать, говорю тебе. Это они с Коровиным, кстати, взлетели. А ведь перед ними двоих наших сбили.