Самолёт Гены болтнуло, но он смог его удержать и не «свалиться». Я успел заметить, что дым у него с правой стороны.

— Борт 34712, пожар правого двигателя! — «заговорил» женским голосом в эфире речевой информатор.

— Группе задание закончить. Цель поражена, — дал команду авианаводчик.

У меня никаких повреждений нет. Все параметры в норме. А вот Гене сейчас тяжело.

— Правый выключил? — уточнил я.

— Подтвердил. Потушил, сигнализация о пожаре снялась.

— Давай на обратный. Выхожу справа от тебя.

Начинаю прибавлять обороты и пристраиваться со стороны повреждённого двигателя. Подойдя ближе, я увидел, насколько он повреждён. Фактически, правого двигателя и нет. Видно, как текут различные жидкости по борту, а сам самолёт с трудом удерживается на нужной высоте.

— 520-й, спокойно. Всё нормально. Вот так и летим домой.

— Вас понял, 511-й, — ответил мне Мороз.

В его голосе чувствовалось волнение. Получить ракету в первом боевом вылете не очень приятно.

И в этот момент сирена заверещала и у меня. Я бросил взгляд вправо, откуда и шло облучение. Глаз успел выхватить, как в нашу сторону устремились две серые точки, отбрасывая дымный след.

— Пуск! С земли две пошли. Две пошли! — услышал я голос авианаводчика.

— Влево уйди! — громко сказал я, разворачиваясь правым бортом, чтобы прикрыть Гену.

Одна ракета прошла мимо, взорвавшись над нами.

— Ушёл влево! — крикнул Мороз.

— 511-й по тебе идёт! По тебе идёт! Маневрируй! — продолжал подсказывать авианаводчик.

В наушниках всё смешалось. Сирена от станции предупреждения об облучении, сигнал опасной высоты и громкие команды в эфире слились воедино. Дыхание остановилось, маска прилипла к лицу, а стрелки приборов замерли на одном месте.

Перед глазами только линия горизонта, частицы пыли в лучах восходящего солнца и кроны деревьев всё ближе.

И тут удар…

Самолёт содрогнулся. Волна вибрации прошла по всему фюзеляжу и в ушах зазвенело. Но управление я не потерял.

— Пожар правого двигателя! Пожар правого двигателя! — заговорила в наушниках РИта, когда я начал выключать двигатель.

Загорелись красные табло, но это был ещё не конец.

Началось вращение во все стороны, самолёт практически не слушался. Органами управления из последних сил я попытался сбалансировать машину.

— Ещё… немного, — промелькнула мысль.

Вроде нащупал управление. Пожар правого снялся. Дышать тяжело. Белоснежные леса сливаются в одну линию с голубым небом.

— Горишь, 511-й! — услышал я голос авианаводчика.

Следом ещё удар. Меня словно огромной кувалдой повторно ударили в правый борт. Благо двигатель всё ещё в работе.

— Отказ левого двигателя! — заговорила «печально известная девушка».

Прыгать надо сейчас или уже времени не будет. В голове уже проработан сценарий. Надо дёрнуть ручки, что есть сил.

Но внизу не свои. Я уже за линией фронта.

— 511-й, уходи вправо. Уйди вправо и прыгай, — слышал я в наушниках команду от авианаводчика.

Но управление обмякло. Вправо самолёт упорно не хочет идти. И земля всё ближе.

Вижу только слева от себя колонну техники. Танки «Леопард» и боевые машины «Брэдли».

Перед глазами только броня этих машин и белый снег. А на борту у одного из танков тот самый крест, который и нужно сжечь.

Прыгать сейчас, значит попасть в плен. Уйти вправо возможности нет, чтобы прыгнуть на своей территорией. Я прямо над противником.

Моя правая рука ещё сжимает ручку управления. Чувствую, что влево мой Су-25 ещё может развернуться. Но надо решать сейчас. Остались какие-то мгновения.

Одним движением я смог наклонить самолёт влево. Так будет точнее попасть в колонну. Если уж погибать, то не просто так.

Перед глазами башня танка «Леопард». Он всё ближе. Я только и успеваю сделать глубокий вдох перед ударом. А потом темнота и резкий свет бьёт в глаза.

В ушах слышится глухой хлопок, и на моё тело в один момент обрушилась неимоверная боль. Ощущение, что я вылетел из кабины. Чувствую, как что-то врезалось мне в подбородок.

Кажется, что хрустнул позвоночник, и… я потерял сознание.

Какие-то мгновения мне кажется, что вокруг ничего. Ощущение, что я лежу на мягкой траве. Рукой ощущаю, насколько она приятная на ощупь, а в глаза бьёт солнечный свет. А самое интересное, что пахнет не морозной свежестью.

Это был какой-то терпкий запах хвои и влажной травы.

Тут я и открыл глаза. В голове стоял самый настоящий гул. Кряхтя, я начал медленно вставать. Инстинктивно принялся ощупывать себя, проверяя, целы ли кости и на месте ли снаряжение.

— Солидно так… приложило. А чего потеплело так? — прогнулся я в спине, но ощущение было странное.

Зрение восстановилось.

Я стоял на коленях не на заснеженной поляне, а в летнем лесу. Над головой яркое солнце. Вокруг поляны росли высоченные деревья, листья которых были зелёными.

— Глобально потеплело.

Если предположить, что мне не удалось выжить, то потусторонний мир выглядит не таким уж и плохим.

Слева от меня на дереве показался какой-то серый комок. Я повернул голову и увидел белку. Зверёк сидел на ветке и внимательно смотрел на меня.

— Вряд ли ты что-то знаешь, — сказал я, смотря на белку.

Мелкий зверёк поднял свой нос к верху и тут же убежал по стволу. Белке было отчего прятаться. Над головой что-то загудело.

Подняв глаза к небу, я не поверил своим глазам. Такое в моё время и в тех местах, где я летал, представить было сложно.

Прямо над головой кружили три самолёта. Один был бипланом, а два других поршневыми самолётами монопланами. И эти двое преследовали первого, поочерёдно ведя огонь из пулемётов.

— Что за?!. — произнёс я и опустил глаза.

Вместо демисезонной куртки, моего комбинезона из номэкса и НАЗ-ИР, на мне был тёмный лётный комбинезон старого советского образца. В таких летали в Великую Отечественную. Да и на ногах у меня были сапоги, а не мои привычные ботинки.

Прикоснувшись к голове, я не почувствовал защитного шлема. Вместо него была сплошная мягкая кожа уже давно забытого всеми шлемофона. Лямки парашюта тоже не соответствовали тем, которые были в моей подвесной системе.

На поясе была кобура не с пистолетом АПС, а самым настоящим ТТ.

Голова ещё продолжала страшно гудеть, а ноги слегка побаливали. На плечах чувствовалась тяжесть от широких лямок подвесной системы. Правда, не совсем той, к которой я привык.

Вместо привычных замков на мне оказались тяжёлые и массивные карабины. Я с усилием отстегнул грудную перемычку, затем освободил ноги от плотных брезентовых лямок и скинул с себя всю эту громоздкую конструкцию. Белый купол парашюта за моей спиной наполовину осел на ближайших кустах. Он слегка развевался на летнем ветру, издавая тихое шуршание.

Я замер и прислушался. Вокруг никого. Лишь стволы мощных деревьев, высокая трава, да удаляющийся гул авиационных двигателей высоко в небе.

В этот момент голова заболела сильнее. Да так, что я сильно сощурился. Перед глазами, будто бы одним кадром, пролетели картинки из прошлого.

Почему-то я вспомнил какую-то сельскую школу, в которую ходил пешком километров 10. Тут же перед глазами первый вылет на самолёте. Но не Л-39, а какой-то биплан, похожий на У-2.

— Ерунда какая-то, — прошептал я, треся головой в стороны, чтобы прогнать от себя такие непонятные воспоминания.

В этот момент привычным движением я похлопал себя по груди. Под старым лётным комбинезоном был ещё один слой одежды.

Я расстегнул молнию комбеза до середины груди. Под плотной тканью оказалась хлопчатобумажная гимнастёрка, слегка выцветшая и с тёмными, влажными следами от пота.

Воротник оказался широкий, и на его углах были нашиты голубые петлицы с золотым галуном. На каждой был один эмалевый квадратик, а рядом блестела маленькая латунная эмблема «крылатого» пропеллера.

Это были знаки различия командного состава, а именно один «кубарь» означал звание младшего лейтенанта.