– Наверное умею.

– В смысле? – удивился Мальцев.

– Не бери в голову. Я думаю, не сложнее чем самолётом управлять. Та же ручка управления, поводья то бишь. Педали, в смысле стремена. Ну а обороты в автомате набирает. Справимся!

К нам подошёл Иванов и передал мне потёртый вещмешок. В этом «сидоре» было несколько заплаток, но для увесистой кассеты в самый раз.

Я быстро сунул внутрь пятикилограммовую кассету АФА‑И, намертво затянул горловину и перебросил лямки через голову так, чтобы мешок был на груди.

– Так неудобно, – сказал мне Иванов.

– Ты не прав. Так он будет зажат между мной и лошадью. Соответственно, меньше болтаться. Если будет за спиной, пятикилограммовая кассета мне весь позвоночник отобьёт, – ответил я, схватился за седло и поставил ногу в стремя.

Запрыгнув на лошадь, я схватился за поводья и на секунду замер. Блин, а похоже мой предшественник умел ездить верхом. Я даже и не размышлял, как правильно садиться. Всё получилось на автомате!

– Николаич, только давай живее. На этом… как у вас говорят… форсаж короче давай! – махнул мне Мальцев.

– Но! – произнёс я, и ударил кобылу каблуками по бокам.

Я и сам не понял, как кобыла перешла в галоп. Непривычный для меня экстрим, когда вдобавок пятикилограммовая металлическая кассета АФА‑И, засунутая в «сидор» на моей груди, подлетала в воздухе и с глухим ударом обрушивалась на мои рёбра.

Мы влетели в густой сосновый бор. Я пригнулся к самой гриве, чтобы не выбило глаза ветками. Сквозь глухой стук копыт я слышал канонаду и шумное дыхание животного.

По пути попадались красноармейцы, готовящие позиции. Они смотрели на меня удивлённым взглядом. Редко встретишь грязного от копоти лётчика в шлемофоне, мчащегося через чащу на взмыленной артиллерийской лошади.

Спустя 15 минут мы вылетели на широкую просеку. Я едва успел натянуть поводья и затормозить.

– Тр‑р‑ру… – остановился я и поехал уже медленнее.

Бёдра горели от потёртостей, а рёбра побаливали от постоянных ударов кассетой во время скачки. От такой поездки даже и не понял, кто больше из нас устал – я или лошадь.

Но теперь перед нами поперёк дороги был натянут толстый стальной трос. По бокам под маскировочными сетями были пулемётные гнёзда с торчащими стволами. Чуть глубже стоял бронеавтомобиль БА‑10.

Похоже, что это был внешний периметр командного пункта генерала Рокоссовского.

– Стой! Кто такой? – раздался жёсткий, хлёсткий приказ.

Из укрытия вышли трое бойцов с петлицами пограничников. Я вспомнил, что Рокоссовский из них тоже формировал охрану.

Я спрыгнул на землю. Ноги после безумной скачки от усталости подогнулись. Только сейчас почувствовал, как чересчур сильно от меня пахнет бензином, копотью, а теперь ещё и лошадью.

Ещё и на груди неуклюже висел грязный вещмешок, из которого выпирали углы пятикилограммовой металлической кассеты.

Старший патруля в звании сержанта подошёл ко мне ближе и несколько сощурился от запаха.

– Документы, и что вы тут делаете, товарищ лейтенант?

– Лейтенант Михайлов, 139‑й истребительный полк. Сел на вынужденную в поле после выполнения разведки. В мешке кассета фотоаппарата из разбитого самолёта с важными сведениями.

Я быстро снял вещмешок, дал удостоверение и показал кассету.

– Сержант, времени мало. Мне нужен кто‑то из штаба. Хоть сам Рокоссовский. Сведения очень важны. Счёт идёт на минуты.

Сержант посмотрел документы, но сомневался.

– Ладно, пошли.

Он подвёл меня к полевому телефону и начал связываться.

– «Амур», я четвёртый пост. Тут лётчик с важными сведениями. Везёт разведданные под личный доклад командующему. Ну я ж откуда знаю. Нет, мне не сообщили. Пускай ждёт…

На этой фразе я мог бы здесь застрять надолго. Я вырвал трубку у сержанта и начал говорить.

– Слушайте внимательно, сведения очень важные. Мне нужен кто‑то из разведотдела, – сказал я.

– И что, что вам нужен. Сейчас не до вас, – прозвучало в трубке.

– Я вам ещё раз говорю, сведения касаемые передвижения войск противника на этом направлении. Времени на разговоры нет.

Но на другом конце провода меня слышать не хотели.

– Вы что себе вообще возомнили? Вы хоть знаете, с кем вы говорите?

Ну тут я уже не сдержался. Надо это всё заканчивать.

– Нет. А вы знаете⁈ – чуть повысил я голос.

– Нет.

– Так соедини меня с командующим, твою мать. Пока я тебя под трибунал не отправил, – громко сказал я.

– Эм… ну ладно. Сейчас к вам выйдут, – спокойно отозвался мой собеседник.

Я положил трубку и выдохнул. Сержант смотрел на меня удивлёнными глазами.

– А вы точно лейтенант?

– Да. А что?

– Ничего. Просто у вас голос на полковника тянет.

– Тренируюсь, – ответил я и присел на корточки.

Тело постепенно начало отходить после таких скачек и напряжения. Сил не осталось даже привстать с корточек, чтобы выпрямиться.

Болели рёбра, по которым хорошо прилетало от тяжёлой кассеты во время моей поездки на лошади сюда. Бёдра горели от скачки. Да и спину немного ломило от напряжения.

– Товарищ лейтенант, что прям так и плюхнулись в поле? – спросил у меня один из красноармейцев.

Парень стоял рядом с кобылой, которая ещё тяжело дышала.

– Да, так и сел в поле. Без шасси и с пробитым баком, – ответил я, пытаясь выпрямить ноги.

– Как у вас так получилось? Это ж сродни чуду какому‑то, – спросил сержант.

– Жить захочешь и не так… раскорячишься, – ответил я и с трудом выпрямился.

Бойцы не сводили с меня глаз. Лица у них были напряжены, а один из красноармейцев так сжимал ремень винтовки Мосина, что костяшки у него побелели. И вокруг тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием лошади и далёкими раскатами взрывов.

Внезапно раздался железный лязг удил лошади. Она хрипло выдохнула, переступила передними копытами и шагнула в мою сторону.

– Без фокусов, – сказал сержант, положив руку на кобуру своего Нагана.

Лошадь сделала ещё один шаг и низко опустила голову. Я посмотрел на неё, а затем снял перчатки и засунул их за пояс. Только я поднял руку, как она носом ткнулась мне прямо в плечо.

– Устала, милая. Ты руку убери от кобуры, сержант. Не нервируй животное, – произнёс я, гладя лошадь.

Пограничник посмотрел на меня и убрал руку от своего Нагана.

В этот момент из‑за натянутой между соснами маскировочной сети послышался хруст сухих веток и чей‑то кашель.

Сержант подошёл к тросу и приподнял его. Затем откинул в сторону сеть и пропустил вперёд человека. Воротник его гимнастёрки расстёгнут, а лицо было бледным с лёгкой небритостью. На его петлицах были майорские «шпалы».

Он смотрел на меня усталыми, красными глазами, рассматривая сверху вниз. Будто бы искал нестыковки в моей форме. Видимо, призраки полка диверсантов «Бранденбург‑800» ещё витают в этих лесах.

– Ну пахнет от тебя точно не как от диверсанта. Какой, говоришь, у тебя полк? – спросил у меня майор.

Какой‑то прям проверочный вопрос от представителя командного состава.

– А я вам и не говорил, какой у меня полк, – ответил я.

– Хм, внимательный. Моя фамилия Аверин, помощник начальника разведотдела. Докладывайте, лейтенант.

Майор просматривал мои документы, пока я ему представлялся и пересказывал весь свой путь от получения задачи до текущего момента. Следом на карте показал местоположение танковой колонны, где мы её видели в момент, когда нас обстреляли у неизвестного объекта.

– Плёнку я смог вытащить, но самолёт сгорел в поле. Вот сразу и доставил вам, – закончил я.

– А почему сюда? Почему не обратились в батальон, полк или дивизию, красноармейцы которой вас нашли? Нам никто не доложил о вас. Есть порядок, который вы, лейтенант, должны…

Вроде этот майор разведчик и должен понимать ценность информации. Она нужна только тогда, когда актуальна. После потери актуальности, информация превращается в мусор.