Я разогнал самолёт над землёй и начал отворачивать влево на курс 300°. Как раз в направлении Соловьёвой переправы.

Компас КИ‑10 показывал мне курс, а по карте я уже сверял ориентиры на подступах к Ярцево и реке Вопь.

Внизу разворачивалась страшная картина летнего утра сорок первого года. Чем дальше мы уходили на запад, тем больше становилось выжженных дотла деревень, а линии окопов становились видны всё отчётливее. А над переправой продолжали подниматься чёрные столпы дыма.

Минут через десять полёта я потянулся к приборной доске. Пора было готовить к работе АФА‑И. Этот фотоаппарат установили за моей бронеспинкой в хвостовой части фюзеляжа.

Я быстро щёлкнул тумблером питания. Затем осторожно выставил интервал между кадрами. Красная лампочка на пульте мигнула и загорелась ровным светом. Аппаратура была готова и ждала только нажатия тумблера запуска.

– А вот и «ленточка», – проговорил я.

Внизу беспрерывно пульсировали короткие залпы артиллерийских батарей. Над передовой висел плотный смог от разрывов, который буквально слился в единую полосу.

Линию фронта прошли без происшествий. А вот через пару минут всё поменялось.

В этот момент немцы открыли огонь по нам. Небо начало наполняться шапками разрывов зенитных снарядов. ЛаГГ начало ощутимо потряхивать. Один из разрывов лёг совсем рядом. Самолёт подбросило взрывной волной так, что ремни больно впились в плечи. По фюзеляжу, как будто раскидали камни.

В хвостовую часть опять прилетела очередь из пулемётов.

Я тут же резкое отклонил левую педаль, ручку управления в противоположную сторону, чтобы выполнить скольжение влево. Самолёт резко развернуло, а снаряды прошли рядом с кабиной.

Ведерников следом за мной синхронно выполнил скольжение вправо, уходя из‑под огневого воздействия.

Пилотирование ЛаГГ‑3 на высоте 15–20 метров дело весьма изнурительное. Скорость уже под 400 км/ч, а ручка управления стала совсем тугой.

Левая рука постоянно металась по кабине. То обороты прибрать, то подкрутить «штурвальчик» триммера, чтобы снять нагрузку с кисти.

А ещё большое внимание надо уделять температуре жидкости. Приходится постоянно играть створками водяного и масляного радиаторов. Весь полёт шёл с перспективой перегреть движок или потерять скорость из‑за открытых створок.

Ещё через минуту мы подлетели к точке разворота на Пречистое. Воздействия с земли пока здесь нет. Зато впереди видно, как над просёлочными дорогами поднимаются столпы пыли.

Яркое солнце с каждой минутой всё сильнее и сильнее начинает припекать и приходится щуриться до слёз. В кабине становилось душно, а по спине под гимнастёркой уже струился пот.

Ручку отклонил на себя, чтобы осмотреться. Скорость сразу стала наивыгоднейшая для съёмки. И тут же выровнял машину над самой дорогой. Впереди сквозь пыль уже отчётливо проступали силуэты немецкой бронетехники.

Снова снизился. Высота вновь была пятьдесят метров, а скорость держал на отметке 400 км/ч. Земля быстро проносилась под крылом.

Я плотно держал ручку управления. Один не самый скоординированный манёвр, и я зацеплюсь за верхушки деревьев.

Палец правой руки аккуратно лёг на тумблер АФА на приборной доске.

Колонна техники всё ближе.

Но что здесь ещё есть. От дороги в сторону леса много накатанных дорог. Как будто недалеко какие‑то объекты, накрытые маскировочными сетями. Фотографировать надо прямо сейчас. Делаю очередную горку. Скорость вновь падает до 320 км/ч.

Щёлк!

За спиной сквозь гул двигателя и через бешеную вибрацию фюзеляжа зазвучал стук.

Клац, клац, клац… Это вращался электромотор, сматывая катушку с широкой плёнкой. А следом за этим срабатывал затвор.

И тут внизу всё закипело. Навстречу мне потянулись десятки огненных трасс. «Пунктиры» прошивали воздушное пространство в считаных сантиметрах от кабины, а по обшивке уже забарабанили осколки.

– Две минуты, и надо уходить, – крикнул в эфир Ведерников.

Видимо, устал молчать Валерий. Да это уже и не нужно, раз по нам открыли огонь.

– Ещё не прошли весь маршрут, – ответил я.

Раздался очередной удар по фюзеляжу. Следом очередь из пулемётов прошла мимо. Всё начало сливаться в один большой поток манёвров и повреждений.

Надо продолжать держать ЛаГГ на прямом курсе у самой дороги.

– Раз… два… три… – отсчитывал я секунды, необходимые для кадров.

И вновь прямо по курсу в меня полетел огненный град зенитных снарядов. Это уже явно не ПВО колонны.

– Откуда стреляют? – громко крикнул в эфир Ведерников, но я сам не мог определить.

Такое ощущение, что где‑то вкруг выстроились зенитки и атакуют нас. Я сманеврировал влево. Далее ушёл со скольжением вправо. А под нами по‑прежнему только лес и какие‑то… строения в маскировочных сетях.

– Отворачиваем, отворачиваем. Вправо пошли, – произнёс я, запоминая расположение этого объекта.

Он был на небольшой возвышенности. Вокруг несколько… нет, много средств ПВО.

– Четыре… пять… семь установок, – выдохнул я, облизывая пересохшие губы.

Внезапно ЛаГГ дёрнулся так, будто я влетел в бетонную стену. Оглушительный треск и мотор заревел совсем по‑другому.

Следом по фюзеляжу хлестнула плотная пулемётная очередь. Затем ещё удар, и лицо закололо в районе щеки. А в лицо задул ветер…

Яркое солнце мгновенно ослепило. Время как будто остановилось, а в самой кабине зависли в воздухе частицы пыли и осколки плексигласа фонаря.

Раздался треск, а следом появился оглушительный, пронзительный свист. В нос ударил запах гари.

Ещё удар, и я чуть было не вдохнул поднявшуюся пыль с пола кабины. В ушах зазвенело. «Прилетело» по самолёту так, будто у меня на голове каска и по ней кто‑то ударил молотком.

Мгновенное замешательство прошло, и наступил момент, когда организм и мысли собрались в кучу. Дыхание не сбилось, но глаза защипало от попадания частиц песка.

– Ручку держать… Высота… Контроль оборотов… Температура, – проговорил я, пробежавшись глазами по приборам.

Всё было в норме, а значит, управление не потеряно.

– 88‑й, уходим на восток. Уходим! – услышал я голос Ведерникова сквозь треск в наушниках.

Я резко отвернул вправо, контролируя положение самолёта по «Пионеру» – прибору, где можно было определить крен. Обзор был нарушен, так что на несколько секунд пришлось перейти на приборный полёт. Главное не потерять высоту, чтобы не зацепиться за деревья.

Я бросил взгляд вправо и смог разглядеть, насколько правая консоль крыла близка к макушкам деревьев.

– Выравнивай. Как у тебя состояние? Ты видишь, куда лететь? – начал у меня спрашивать Ведерников.

К этому моменту я выровнял самолёт и сбросил скорость, чтобы снизить давление набегающего потока. Очки тоже уже были надеты, что весьма облегчило ориентировку.

Я снова бросил взгляд на приборы. Температура воды и давление масла были в норме.

– 88‑й, как у тебя дела?

Хотелось бы ему ответить, что всё нормально, но врать не хочется.

Ведерников ничего мне не сказал о внешних повреждениях. Но я всё равно выглянул через остекление фонаря влево и вправо, чтобы оценить, нет ли за мной шлейфа. Был бы белый, значит надо было переживать за радиатор. Если чёрный, то за двигатель и масло. Но ни того ни другого признака повреждений не было.

Зато теперь рёв двигателя уступил место свисту ветра в рваных краях пробоины.

– Пока лечу. Тянем за «ленточку», – проговорил я по связи.

– Куда тянем? Повтори, не понял, – услышал я его громкий голос в наушниках.

Из‑за шума Валерий не смог полностью разобрать, что я сказал.

– На восток! На восток!

– Понял, домой, – ответил он.

Ну почти правильно Ведерников меня понял. Главное, что мы оба сейчас следуем в направлении линии фронта.

Фонарь полностью не разбило, а значит и воздушный поток будет всё ещё обтекать кабину. Плохо бы было, если плексиглас разбился бы полностью.