– Кассета, кассета, – повторял я про себя.

Пыль слегка рассеилась, когда я сбросил лямки ремней и парашюта. Тут же я запустил руку за бронеспинку, чтобы нащупать брезентовую петлю.

Хорошо, что Акимович грамотно установил кассету. Ещё и петлю к ней специальную «приделал».

– Вот она! И… есть, – вытащил я пятикилограммовую кассету от АФА‑И.

Больше в самолёте делать нечего. Я встал ногами в кресло и перемахнул через борт. На крыле удержаться не вышло, и я упал прямо в мягкую смятую рожь.

– Теперь бежать, – проговорил я, направляясь в сторону от самолёта.

Мои сапоги скользили по сложенным стеблям.

Отбежав метров на сорок, я обернулся и упал на землю. Надо было перевести дух. Я снял очки и сдвинул назад шлемофон. Пот начал застилать глаза, а щека и губа защипали ещё больше. Я приложил руку к одной и второй ране. Похоже, что осколками от плексигласа мне расцарапало и губу, и щеку. Один из осколков застрял прям в одной из петлиц на воротнике.

Осмотрев себя, я взглянул на ЛаГГ‑3. Мой истребитель застыл под неестественным углом, прокопав брюхом огромную борозду. Двигатель в это время издавал громкие металлические щелчки, а из‑под проломанного днища кабины прямо на землю потоком хлестал бензин.

Сделав несколько вдохов и выдохов, я взял свой планшет и посмотрел на карту. Сразу прикинул, где бы мог находиться.

– Тут Ярцево. А тут Суетово и Капыр… Капры… не прочитать, – проговорил я, смахивая пот с лица.

Рядом лежала та самая увесистая кассета от фотокамеры АФА‑И.

Заслуга спасения этой плёнки и моим механикам принадлежит. Им пришлось собрать специальную полку‑надстройку за бронеспинкой. Блоки приемника и передатчика рации закрепили на амортизаторах вторым ярусом, прямо над фотоаппаратом. Так что Акимович и его бригада молодцы.

Данные с неё надо доставить в штаб или хотя бы сообщить, где находится колонна танков, следующих за Днепром.

Точно! Где‑то же здесь находится расположение одной из наших стрелковых дивизий. Надо только найти кого‑нибудь.

И в этот момент раздался глухой хлопок. Пары бензина вспыхнули мгновенно. Сначала под брюхом ЛаГГа появилось пламя, а затем истребитель с гулом начал окутываться оранжевым пламенем. В небо тут же устремился столб чёрного дыма.

– Спасибо. Довёз, – тихо сказал я, отдавая дань уважения своему ЛаГГ‑3.

Не успел я перевести дух, как над головой пролетел Як‑1. Похоже, что Ведерников решил посмотреть, всё ли со мной хорошо. На повторном заходе я помахал рукой, чтобы он меня увидел.

Только он выполнил проход и над полем стихло, рядом раздался хруст и аккуратный металлический лязг. Я уже собирался потянуться к кобуре, но увидел, как в колосьях ржи мелькнул болотный цвет советской солдатской каски.

– Все выходите. Никуда не побегу, – произнёс я.

Тут же на ноги вскочили трое красноармейцев, а с ними и один ефрейтор и младший сержант. И тут же начали раздаваться крики от бойцов.

– Стой!

– Руки вверх!

– Пристрелю как собаку!

Четверо бойцов Красной Армии наставили на меня свои винтовки и продолжали кричать, чтобы я то ли руки поднял, то ли оружие опустил, которое я даже не достал из кобуры. Гимнастёрки у ребят слегка потемнели от пота и пыли, а лица были злые и настороженные.

Петлицы пехоты можно было отличить невооружённым взглядом.

Опять я в подобной ситуации. Это уже становится традицией для меня – встреча с бойцами после вынужденной посадки.

– Ой, всё, «Царица полей»! Лейтенант Михайлов. Оружие опустили, – махнул я рукой.

– Нет! А ну быстро…

– Товарищ лейтенант⁈ Андрей Николаевич! – воскликнул один из бойцов.

Не сразу, но я узнал этого парня.

– Иванов? Да ладно, – вот так встреча, улыбнулся я и подходя к ефрейтору.

Это один из двух механиков, обслуживавших мой И‑16 и с которыми я встретился ещё в Рябовке. Иванова и его друга Петрова после нашей отправки в тыл забрали в пехоту.

Остальные красноармейцы на секунду замерли, сбитые с толку от такой встречи.

– Товарищ лейтенант, я прям рад вам. Ну и то, что вы живы, конечно, – произнёс Иванов и показал всем опустить оружие.

– Взаимно, Матвей. Хотелось бы пообщаться, но время не терпит. Мне нужна связь. Важные сведения у меня. Тягач, полуторка, телега или лошадь имеются?

Иванов кивнул и показал в сторону леса.

– Товарищ лейтенант, здесь штаб командующего недалеко. Пойдёмте.

Полкилометра от догорающего ЛаГГа превратились в настоящий кросс. Запах гари и авиабензина от моей одежды смешивался с утренней июльской жарой и висящей в воздухе пылью.

Бежать с пятикилограммовой кассетой через большие стебли ржи не самое приятное и лёгкое занятие.

– Ускорились, бойцы! – громко крикнул я, обогнав Иванова.

– Товарищ… лейтенант… вы точно… с неба… ну, того… упали? – бросил мне вслед один из красноармейцев.

– Не упал, а сел на… вынужденную. Сколько до расположения командующего? – проговорил я, оббегая воронку.

– Недалеко. Тут… в лесу… – запыхался Иванов.

Металлическая кассета АФА‑И оттягивала руки и больно била по бедру. Но упускать её нельзя. Держаться надо мёртвой хваткой. Это шанс довести важнейшую информацию до командующего Оперативной группой войск Ярцевского направления. А им был тот самый Константин Константинович Рокоссовский. Будущий командующий Парадом Победы на данный момент носил звание генерал‑майора.

Я оценил расстояние до деревьев. Оставалось чуть меньше 300 метров. Пробежим через поле и окажемся на окраине леса. А там и до расположения командующего рукой подать. На этом участке Западного фронта сейчас стоит 38‑я стрелковая дивизия полковника Максимова. С ней также 101‑я танковая дивизия под командованием полковника Малыгина на танках Т‑26 и БТ‑7. Никаких Т‑34 или КВ у неё нет.

Когда до леса оставалось совсем немного, темп слегка сбавили. Я приблизился к моему товарищу и бывшему однополчанину, ефрейтору Иванову.

– Петров как? – спросил я Матвея, когда до леса оставалось совсем немного.

С Ивановым из нашего полка был ещё один механик.

– Нормально. Мы недавно вышли из окружения со своим батальоном.

Я ещё помнил то самое ночное построение в Рябовке. Когда оставшийся в живых лётный состав отправили в тыл, а большинство техсостава и батальона аэродромного обслуживания в стрелковые части в район Могилёва.

В этот момент мы вышли к опушке густого соснового леса среди холмов. Я сверился с картой. Если память мне не изменяет, то штаб Рокоссовского должен быть где‑то в стороне от Минского шоссе в лесу.

– Долго идти, Матвей? – спросил я у Иванова.

– Почти пришли, – ответил мне ефрейтор.

Но тогда где же охранный кордон из представителей НКВД? В эти годы именно они охраняли расположения штабов армии, к которой и была приравнена группа Рокоссовского.

– 15 человек всего вышло. Нас сразу… сюда, – продолжал рассказывать Иванов.

– Не волнуйтесь, товарищ лейтенант. Тут за оврагом наш штаб… – добавил за Матвея один из красноармейцев, поправляя винтовку на плече.

– Как ваш⁈ Штаб чего? – спросил я, остановившись на месте.

– Как чего⁈ Роты. Ну, то есть командно‑наблюдательный пункт нашей роты. КНП…

Твою мать! Ну Иванов!

– Ты ж сказал штаб командующего? – спросил я у Матвея, подскочив к нему вплотную.

– Да. Через лес пешком часа за два дойдём. Ну или машину сейчас вам пришлют из батальона или полка. А нам вот сюда, через овраг…

Местность здесь и правда была изрезана глубокими оврагами. Естественно, что именно в одном из таких естественных укрытий, должна была укрепиться рота.

Такое положение вещей резко меняет дело. Я сразу взял карту и прикинул в уме, сколько времени у меня есть, чтобы доставить сведения.

Передовая колонна шла по дорогам во фланг группы. Расстояние от позиций 38‑й стрелковой дивизии было 45–50 километров. Но это было минут 10–15 назад.