– Ох, – вздохнул я, когда Екатерина провела пальцем рядом с раной.

– Терпите, товарищ лейтенант. Вы же слышали комиссара. Быстрее восстанавливайтесь, фронт ждёт, – улыбалась девушка.

– Да это я так. Чтоб вы не думали, что у меня уже не болит, – подмигнул я.

– А у вас уже ничего не болит? – посмеялась Катя.

– Нет.

– Врёте вы всё. Так и скажите, что лежите здесь и терпите всю боль, которая возникает во время массажа, – сказала Голубева.

Болевые синдромы меня уже не беспокоили, да и подвижность вернулась. Но Екатерина постоянно мне говорила, что до восстановления ещё долго. Так что я с ней не спорил.

– Молчите… – произнесла Катя и замедлилась в массаже.

Её пальцы легли на багровый рубец. Глубокие надавливания перешли в плавные поглаживания. Катя упорно смотрела куда‑то в сторону, избегая встречаться с мной взглядами. На её бледных щеках проступил едва заметный румянец.

– Что ж, ткань… – произнесла Катя, посмотрела на меня и замолчала.

В её серых глазах мелькнули испуг и нежность. Она тут же опустила ресницы и шмыгнула носом. Непослушная русая прядь волос выбилась из‑под косынки и упала на лицо, отчего ей пришлось убрать её в сторону плечом, так как ладони были в масле.

– Что там с тканью, Катенька? – спросил я.

– Ткань… ткань уже достаточно эластичная, товарищ лейтенант, – произнесла она и перевела взгляд куда‑то в пол.

– Значит, уже поправился, верно?

– Ещё… нет. У нас с вами много работы, Андрей Николаевич, – выдохнула Голубева, по‑прежнему удерживая ладонь на моих рёбрах.

Во взгляде Кати было столько девичьей наивности. И это несмотря на тот профессионализм и усталость от постоянной работы с пациентами.

– Всё, вставайте. Пора на шведскую стенку, – хлопнула Катя в ладоши, и я встал с кушетки.

Теперь инструктор подвела меня к стенке. Я должен был тянуться левой рукой к верхней перекладине. Если в самом начале реабилитации у меня возникали боли и Катя тянула меня дальше, то теперь этого уже не надо.

Следом в ход шли резиновые жгуты‑эспандеры. Один конец фиксировали за лестницу, а второй я должен был тянуть.

– Не крутите корпусом. Работаем только левой широчайшей мышцей спины. Представьте, что тянете рычаг управления двигателем в бою.

– Да, шеф, – улыбнулся я, хоть и хотел рефлекторно сделать рывок всем корпусом.

После мы перешли к занятиям на перекладине. Я висел, растягивая спину.

– Аккуратно только. Лучше пока только колени поднимать, – сказала Голубева, глядя на мой «уголок» на перекладине.

– Ну что вы, Катенька. Нормально всё. Амплитуда подходящая, – ответил я.

– Эх, амплитуда! Я уже давно не видела подходящую амплитуду. Вам ещё далеко до неё, – мечтательно подняла Катя глаза к потолку.

– А если не так далеко? Вы же видите, что я уже готов к выписке.

– Это не мне решать. У вас лечащий врач есть, хирурги, в конце концов, но я бы вас ещё полечила. Вам ещё нужно восстановиться.

– А я думаю, что готов, – улыбнулся я, подняв ещё раз ноги.

Катя взяла паузу и сложила руки на груди, внимательно наблюдая за моими движениями. Сделав заключительный раз, я сделал соскок и повернулся к девушке.

– Задание выполнил. Разрешите получить замечание? – спросил я.

– Отдыхайте, – улыбнулась Екатерина и протянула мне полотенце, чтобы я вытер испарину на лбу.

Я промокнул выступивший пот и прошёлся вокруг перекладины.

– А вы сразу после госпиталя на фронт или пока ещё будете в Москве? – спросила Катя, как будто невзначай.

Её щёки в этот момент покраснели.

– На фронт. В полк. Сейчас я там нужен, а что? – уточнил я.

Ведь не просто так девушка задаёт такие вопросы. Да ещё и так стеснительно опуская глаза в пол.

– Нет, ничего. И… вот что. Знаете, вообще, я наверное скажу заведующей отделением о том, что вам ещё нужны дополнительные занятия, – сказала Голубева и картинно отвернулась.

– О чём скажете? – переспросил я.

На что‑то же обиделась, наверное.

– Вот о том. Вам… ещё заниматься надо. Не восстановились вы полностью.

Я улыбнулся, понимая, что ничего конечно Катя не сделает. Видно, что‑то её расстроило. Может и то, что я сказал, что скоро уеду.

– Катенька, лечащий хирург и начальник отделения осматривали меня. Они заставляли глубоко дышать, резко поворачиваться и наклоняться. Так что всё в норме. Тем более, меня уже перевели в отделение врачебно‑лётной экспертизы, – ответил я.

– Как перевели, так и обратно переведут. Я вот не подтверждала, что рубец стал эластичным. И никто не подтвердил, что вы выполняете упражнения на пресс и скручивания без боли. Так что, вам это ещё нужно продемонстрировать, – сказала Катя и задрала нос к верху.

Что ж, раз девушка так хочет доказательства, можно ей небольшой трюк и показать.

Крутить пируэты не стоит, как и делать разного рода «склёпки». Всё же рубец затянулся, подвижности ничего не мешает, и болевых синдромов у меня нет. Но от взрывных движений лучше пока воздержаться. Тем более что основное требование – выполнять упражнения на пресс без болевого синдрома.

Я осмотрел перекладину и весь кабинет для физиопроцедур. Всё же это был больше гимнастический зал, в котором спокойно можно было заниматься и не бояться зацепиться за потолок.

– Что… что вы делаете? – начала спрашивать Катя, когда я отодвинул маты от перекладины.

Они были тяжёлые, обшитые грубым брезентом цвета хаки и с потёртыми кожаными углами.

– Упражнение на пресс, – произнёс я, подпрыгнул и ухватился за перекладину.

– Лейтенант, вы с ума… – ахнула Катя, бросаясь ко мне.

Я медленно подтянулся и плавно закинул прямые ноги вверх. После этого перевалился через перекладину и вышел в упор на прямых руках. Это был идеальный подъём переворотом.

Занятия у всех остальных прекратились. Медсёстры внимательно смотрели, а мужики даже подошли к окну и собирались закурить.

– А ну, не курить! Совсем уже обалдели! – прикрикнула на них одна из медсестёр.

– Всё‑всё. Мы ж в честь Михайлова, – замахал один из ребят, стоящий на одном костыле.

Катя же стояла рядом с перекладиной и пристально смотрела на меня. Естественно, ей такой манёвр не нравился.

– Вы в своём уме, Михайлов⁈ А ну, быстро спустились. И никаких фокусов! – возмутилась Голубева.

– Ну и на закуску, – сказал я и сделал в упоре пару переворотов вокруг перекладины.

Повиснув на перекладине, я спрыгнул на пол.

– Молодец! Я вот так до ранения мог только сделать, – крикнул один из пациентов, аплодируя мне.

Я приветливо махнул этому парню. Остальные ребята тоже удостоили меня аплодисментов.

– Всё, на выписку его, – сказал один из ребят, лёжа на кушетке под аппаратом гальванизации.

– Вот так, товарищ Голубева. К полётам годен, – улыбнулся я.

Кто‑то тихо, но с уважением присвистнул. Хотя я не сделал какой‑то крутой трюк, но это был показатель, что выздоровление пройдено.

Катя притихла. В её огромных серых глазах плескался профессиональный ужас пополам с невольным восхищением.

– Вот, а вы про амплитуду говорили. Хорошая же амплитуда⁈ – показал я на перекладину.

В кабинете повисла пауза, а Катя покраснела как рак.

– Амплитуда, говорите, хорошая? Ну ладно, – произнесла Голубева и медленно расстегнула свой больничный халат.

Она его быстро сняла и повесила мне на плечо. Следом поправила косынку, подойдя ближе к матам. Девушка быстро их подвинула под перекладину. Если честно, мне уже стало интересно, что она задумала.

Я посмотрел на её коллег. Две медсестры довольно улыбнулись, сложив руки на груди.

Голубева подошла к перекладине, сняла обувь, проверила растяжки и «взлетела» на гриф. Короткий мах ногами и она мгновенно вышла в идеальную стойку на руках. Раненые в кабинете онемели. Да я и сам прифигел!

А дальше начались Олимпийские игры! Хрупкая девушка, набрав амплитуду, крутанула на стальном грифе полноамплитудное «солнышко». Один, два, три… Перекладина угрожающе загудела.