— О, нет. Печенье в этом доме может печь только Нора. Однажды я попыталась испечь его вместо нее, и нашла у себя в постели двух лягушек. Это был всеобщий бунт, ты… — Анна подняла взгляд от теста и покраснела. Она даже забыла закончить предложение, заметив, как он на нее смотрит. «Боже милостивый, неужели он до сих пор ее не забыл?» — Ты сказал, что тебе нужно поговорить со мной, Дэниел.

Его лицо выражало серьезную обеспокоенность, но не из-за нее, а, скорее, за нее.

— Действительно. — Он глубоко вздохнул. — Анна, я бы не хотел показаться бестактным… — Он со вздохом почесал в затылке. — Но что я такое несу? Конечно, это покажется бестактным. Дело в том, что… Анна, я просто обязан предупредить тебя об одной проблеме, касающейся твоего мужа.

Ее сердце екнуло, и руки задрожали в тесте. «Кристофер? Что Кристофер натворил? И почему Дэниел смотрит на меня так серьезно?»

(Случай в траве, Анна? Еще один случай в траве? Почему ты позволила этому случиться?)

«Нет! Я знаю, я уверена в этом! Я уверена в этом! О Боже… Боже, пожалуйста…»

— Скажи мне, Дэниел. Он сделал что-то… что-то… неправильное?

О, Кристофер, Кристофер. Она до сих пор не понимала своего мужа и понятия не имела, чего от него ожидать. Порой он казался почти человеком — например, когда разговаривал с Мэттью или Энтони…

(И на мгновение что-то блеснуло в его глазах, не так ли?)

…но затем он становился отстраненным и непостижимым. Была ли в нем тьма и только тьма? Или там было что-то погребенное заживо, выглядывающее из-под нее? Тысяча вопросов, но ни единого ответа. Она была уверена лишь в одном — в ненависти, которую испытывала к нему. Эту ненависть она питала, лелеяла и взращивала; это была ненависть, которую она никогда не хотела ни гасить, ни забывать.

— Тебе что-нибудь известно о делах, которые ведет твой муж?

— О делах? — Она с облегчением глубоко выдохнула; до этого воспоминания и страхи не давали ей дышать. — Ты хочешь поговорить со мной о делах, Дэниел?

Напряженное выражение его лица подсказало ей, что радоваться тут нечему.

— Анна, вполне возможно, что твой муж будет не рад видеть меня здесь, когда вернется сегодня домой. Некоторое время назад у нас возникла… как бы это сказать… размолвка… в доме моего отца.

— Говоришь, у вас была дискуссия о делах? — Она сформировала буханку и принялась за другую. Она обожала печь хлеб; это так успокаивало. Кристофер хотел отнять у нее даже это удовольствие. Он хотел отнять у нее все. — Надеюсь, ничего непреодолимого. Во всяком случае, он вернется только через пару часов, так что, если ты хочешь обсудить…

— Анна, — смущенно пробормотал он. — Это была не просто дискуссия. Я бы сказал, это была скорее ссора. Из-за бизнеса… и из-за тебя.

Анна забыла про хлеб.

— Из-за меня? Как?.. Почему? Тебе не следовало ему говорить…

Горизонтальные морщины пролегли на лбу Дэниела, глубоко нахмуренном от изумления.

— Не было нужды ему ничего говорить, Анна. Твой муж уже знал о нашей… — Он сделал паузу, подыскивая подходящее слово, подходящую эпитафию. — Как бы это назвать?.. О нашем утре безумия.

— Что ты такое говоришь? — Кристофер знал о ней и Дэниеле? Но когда и как? — Я понятия не имела! Он ни словом мне об этом не обмолвился. Думаешь, он узнал это от твоего отца, Дэниел?

— Не думаю. Похоже, сегодня эта тема всплыла у них впервые.

— Правда? Как странно. Я ему ничего не говорила, и не знаю… О, вода закипела. Что ты обо мне подумаешь! Прости. Я и впрямь никудышная хозяйка.

— «Никудышная» — это не то слово, которое бы я использовал, — ответил Дэниел. Улыбки, которую он ей подарил, было вполне достаточно, чтобы прояснить его мнение о ней.

Она почувствовала, как к лицу приливает кровь, и быстро проговорила:

— В любом случае, раз Кристофер ни о чем меня не спрашивал по поводу… по поводу того утра… — Она запнулась, потому что эта тема, к сожалению, не способствовала возвращению ее лицу естественного цвета. — Это значит, что данный вопрос не имеет для него никакого значения, — заключила она спустя несколько мгновений. «Иначе он непременно высказал бы мне это в двух тысячах бесполезных и надменных слов, сверля своим мрачным взглядом». Она наблюдала, как Дэниел разливает чай по чашкам, и мысленно винила его. Она знала, что это несправедливо, но ничего не могла с собой поделать. «В этом есть и твоя вина, Дэниел, — подумала она. — Если бы в тот день я не пошла предаваться унынию в тот сад…» Она вздохнула и попыталась прогнать воспоминание, хотя оно все еще преследовало ее спустя месяц. Однако бывали часы тут и там, когда ей удавалось не думать об этом. Она вернулась к замешиванию хлеба, чтобы справиться с напряжением, давя на него, сминая и с силой деформируя.

Дэниел вернулся к ней с чаем.

— Нет, Анна, я думаю иначе, — вежливо ответил он. — На самом деле, я полагаю, что твой муж весьма ревнив.

— Кто, Кристофер? — Анна резко вскинула голову. — Ты, должно быть, шутишь.

Вдох Дэниела оказался настолько глубоким и тяжелым, что, казалось, он забрал весь воздух из комнаты. И все же этого ему было недостаточно, и он задержал воздух в легких на несколько мгновений.

— Анна, прости мою дерзость, но я должен спросить тебя об этом, — нерешительно произнес он. — Не похоже, что ты счастлива. Я ошибаюсь?

— Дэниел…

— Анна, в поведении твоего мужа есть черты, которые меня беспокоят, — сказал он, перебивая ее. — Я должен быть с тобой откровенен, даже если это поставит под угрозу нашу дружбу, но это мой долг, и… — Он не закончил фразу. — Взять хотя бы сделку, которую он только что заключил с моим отцом, — продолжил он. — Он вышвырнет вдову из ее дома вместе с двумя детьми, и у него нет на то никаких финансовых причин, так как им не движет отчаяние.

— Это невозможно! — воскликнула Анна. Она отложила тесто и быстро вытерла руки о фартук, ее гнев смешался с абсурдным изумлением. С тем же абсурдным, бесконечным изумлением, черт возьми! Боже правый, когда же она признает, что душа Кристофера совершенно черна? — Мой муж сделает это — ты уверен? Мэттью знает? Мы должны привлечь Мэттью. Он непременно…

— Анна, ты обращаешься к Мэттью Девенпорту, чтобы заставить мужа прислушаться к тебе?

Черт возьми, она сболтнула, не подумав. Она отвела взгляд, снова взявшись за хлеб.

Но Дэниел продолжал смотреть на нее, читая ее как открытую книгу.

— Анна, — пробормотал он, — мне кажется, что… мне кажется, что твой муж обращается с тобой… обращается с тобой… не должным образом. Иногда он напоминает мне моего отца.

— Не должным образом?

На публике Кристофер не был ласков, конечно, но этикет и не позволял ему более бурных публичных проявлений чувств, даже если бы он того желал, — и в любом случае, он не издевался над ней открыто. В полном неведении она задалась вопросом, не имел ли Дэниел в виду миссис Эдвардс. Не возмущен ли он тем, что Кристофер ей изменяет? У нее не хватило смелости задать этот вопрос, и она промолчала.

— Иногда мне кажется, что ты его боишься, — констатировал Дэниел. — Я ошибаюсь?

Анна остолбенела.

— Боюсь его?.. — «О, так можно было сказать, если прибегнуть к эвфемизму. Но, Боже милостивый, как тебе удалось это понять? Даже Люси не знает!»

Дэниел заметил ее реакцию, и его лицо помрачнело. Он дождался ответа, который так и не последовал; затем он потер лоб пальцами, словно принимая трудное решение.

— Я никогда ничего не рассказывал тебе о своем детстве, — наконец произнес он. — Возможно, мне следовало бы.

— Дэниел…

— Я вспоминаю маму. Когда я был маленьким, Анна, — проговорил он быстро, словно боясь передумать. — Она была милой и доброй женщиной, и прежде всего — наивной. Она часто плакала, но рядом со мной она преображалась: ее искренние улыбки давали мне понять, как все могло бы сложиться, не будь она замужем за моим отцом. — Он сделал глоток чая, едва смочив губы. — Он всегда дурно с ней обращался. Всегда. Однажды я видел, как она дала ему отпор, и отец жестоко избил ее. Настолько жестоко, что это воспоминание будет преследовать меня до конца моих дней, Анна. Я был ребенком.