Он возвращается и протягивает мне бутылку воды, прежде чем сесть на диван рядом со мной. — Мои родители... традиционны. Ваша семья может быть состоятельной, как и моя, но в то время как ваши верят в проявление привязанности и проведение времени со своими детьми, мои — нет. Моя мама считает, что она должна быть послушной домохозяйкой, какой ее воспитали родители, и она считает, что моя жена должна быть такой же. Мой отец считает, что я должен возглавить компанию и жениться на женщине, которая будет хорошо выглядеть в глазах внешнего мира. Его не волнуют мои мысли или чувства по этому поводу, но он согласился позволить мне самому выбрать себе жену, при условии, что они соответствуют тому образу, который он себе придумал.

Мой разум замирает, когда я перевариваю то, что он мне говорит. — Итак, если однажды ты влюбишься в кого-то, кто не вписывается в стереотип, что ты будешь делать?

Он ухмыляется. — Этого не случится, но дело не в этом. Я не собираюсь давать ему власть над моими решениями, но мне проще просто соглашаться с ним, когда бы он ни заговорил об этом. С тех пор, как мне исполнилось восемнадцать, он больше не имеет никакого отношения к моим финансам, и, честно говоря, я редко вижусь со своими родителями. — Он обводит рукой комнату. — Они в основном на пенсии. Мой отец передает большую часть своей работы своему ассистенту, пока он ждет моего окончания учебы, и они проводят время, путешествуя по миру. Мне не нужно беспокоиться о том, что придется с ними встречаться и избегать разговоров.

У меня так много вопросов, так много вещей, которые я хочу сказать, но информация, которой он меня поражает, запутывает мой мозг, и я даже не уверена, с чего начать и подходящее ли сейчас время их задавать.

— И именно поэтому ты всегда проводишь каникулы либо у нас, либо с кем-нибудь из парней, — предполагаю я. Это не то, что я на самом деле хотела сказать, но это было все, что я смогла придумать в этот момент.

Он кивает, казалось бы, ничуть не обеспокоенный выходками своих родителей, и меня поражает осознание того, что, хотя я думала, что знаю Ноа, сегодняшний день показал мне, что под поверхностью скрывается гораздо больше. Пока мы были в музее, я сказала ему, что узнаю все его секреты, но какая-то часть меня боится, что, когда я это сделаю, мне не понравится то, что я найду.

До сих пор я обнаружила, насколько плохо временами приходилось Ноа. Я всегда думала, что он был беззаботным и что да, его родители были придурками, но я понятия не имела, насколько это было плохо.

Насколько сильно он скрывается под своей приятной для людей внешностью с мягким голосом?

И не только это, но я понятия не имел, что он увлекается искусством. Когда мы подъехали к музею, я подумала, что он совершил ошибку или сделал это для меня, но нельзя было отрицать, что он знал, о чем говорил, особенно когда он углубился в историю художников со страстью в словах и улыбкой на лице.

Этот новый Ноа — загадка для меня, и мне вроде как нравится, что я могу разгадывать его слой за слоем, пока не доберусь до сути.

— Ага. Проводить их с кем-то из вас, ребята, лучше, чем проводить праздники в одиночестве, — говорит он, пожимая плечами, и у меня болит сердце от того, как беспечно он ко всему этому относится.

Я встаю и подхожу к нему, пока не оказываюсь у него между колен, хватаю его за руку, прежде чем поднять на ноги. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но я не даю ему возможности заговорить, просто обнимаю его и прячу голову у него на груди. Его собственные руки на мгновение обмякают, прежде чем обхватить меня. Он сжимает меня и опускает голову к моим волосам. Я втягиваю воздух, странное чувство, которому я не могу дать названия, наполняет меня, когда его твердое тело прижимается к моему.

— Мне жаль, что твои родители — дерьмо, — бормочу я, и он фыркает, прежде чем поцеловать мои волосы. Это так похоже на него, что вызывает улыбку на моем лице. Несмотря на то, что это я пытаюсь утешить его, он единственный, кто знает, как успокоить меня.

Он всегда был нежным, и я немного завидую девушке, с которой он однажды будет встречаться, поскольку я без сомнения знаю, что он будет обращаться с ней как с королевой.

— Не извиняйся за то, что ты не можешь контролировать. Я люблю свою жизнь, малышка. Я бы ничего в ней не изменил, даже если бы мне дали шанс. В этот момент у меня есть все, чего я когда-либо хотел, и я бы никогда ничего не изменил.

Я вздыхаю, прежде чем сделать шаг назад и плюхнуться на диван. Я похлопываю по месту рядом с собой, и он усмехается. — Итак, что мы смотрим?

Раскаленное добела наслаждение проносится сквозь меня, когда давление скользит по моему клитору. Я трусь об него, ища трения, и стону, когда электричество с треском пробегает по моему позвоночнику.

Я подхожу ближе к краю, прямо к пропасти моего оргазма, и мои глаза распахиваются, только для того, чтобы реальность обрушилась на меня, а мой разум и сердце затрепетали.

Черт.

Мы с Ноа, должно быть, заснули во время просмотра телевизора прошлой ночью, и нас, должно быть, каким-то образом потянуло друг к другу во сне. Мы на диване, я лежу на нем сверху, как чертова коала, и его твердый член прижат ко мне.

Паника наполняет меня. Срань господня, в данный момент я трусь о своего друга, пока он спит, как чертова извращенка.

Я скажу это снова, блядь.

Мой взгляд поднимается к его лицу, и меня переполняет облегчение, когда я вижу, что он все еще спит. Слава богу, что он не проснулся от того, что я терлась о него всем телом, потому что это был бы самый неловкий момент в моей жизни.

Я прикусываю губу, желание все еще переполняет меня, когда я собираюсь отодвинуться от него, но это действие только заставляет его твердую длину снова скользить по мне, поскольку моя нога неудобно расположена, так что я не могу просто слезть с него, и я останавливаюсь.

Боже, я так близко. Моя кожа гудит, почти вибрирует от потребности кончить, еще одно легкое прикосновение, и это подтолкнет меня к краю.

Мне нужно встать.

Мне нужно отойти от него подальше.

Мне нужно сделать буквально что угодно, но не поддаваться наполняющей меня потребности.

Я снова пытаюсь пошевелиться, но малейшее прикосновение посылает импульс желания сквозь меня, заставляя меня страдать. Я не могу этого сделать. Я не могу остановиться.

Я решаюсь еще раз взглянуть на него и вижу, что он мирно спит.

Это так неправильно.

Так чертовски неправильно.

Я двигаю ногой, пытаясь снова отодвинуться от него, но от этого становится только хуже, мое тело непроизвольно прижимается к нему, и все.

Со мной покончено.

Мой оргазм захлестывает меня, и я не могу удержаться, чтобы не прижаться к нему, используя его тело для своего удовольствия, когда кончаю. Его член такой твердый, когда я трусь об него, его тело идеально подстраивается под мое. Мое лицо утыкается в изгиб его плеча, и я зарываюсь лицом в его шею, чтобы заглушить свои крики.

Все так запутано.

Так извращенно.

И все же это так. Чертовски. Приятно.

Я тяжело дышу, спускаясь с высоты, его запах окутывает меня, когда мой нос касается его шеи, и я чувствую, как его рука скользит по моей спине, возвращая меня к реальности.

Паника и ужас наполняют меня в равной мере, когда я отстраняюсь, чтобы посмотреть на него, как раз вовремя, чтобы увидеть, как его глаза распахиваются. Он смотрит на меня мгновение, его взгляд полон замешательства, прежде чем все, кажется, проясняется.

Я откатываюсь от него, но тут же падаю с дивана и с глухим стуком приземляюсь на пол, но смущение от этого смывается тем, что я только что сделала.

Что, если он возненавидит меня за это?

Что, если ему станет так противно, что он больше никогда не заговорит со мной?

О боже, что, если он...

— Черт, Грейси, — бормочет он и проводит рукой по лицу. Мое сердцебиение учащается, и пульс отдается в ушах. Он что, вот-вот сорвется? Выгонит меня? Что, если я травмировала его?