Моя любовь – это страх. Я тянусь к ней. Еще сильнее – к ней новой. Я запрещаю себе брать слишком много. Привыкать слишком сильно. Но каждый раз, как вижу, срываюсь и шлю свои обеты сдержанности нахуй.

Я ни на секунду не забывал, что угроза всё ещё существует, прилагая все свои усилия к тому, чтобы она хотя бы немного об этом забыла, но последней каплей стала слежка.

Хрупкие надежды на то, что там всё решится без нее не имели права рождаться, а убивать их было очень больно.

Принимать решение, которое принято было давным-давно, ещё больнее.

Но любовь – это боль. Пусть эта боль будет моей.

Развал не оставил свои планы. Я раздразнил его только сильнее, пряча её хорошо. Теперь она – это символ его абсолютной власти, который он хочет добыть.

Из падчерицы Яровея она стала чужой извращенной манией.

И решит эту проблему только смерть. Но если кто-то узнает про беременность… Запах невинности и крови сводит псов с ума.

По моим рукам идут мурашки, пальцы немеют.

Я снимаю их с руля, разворачиваю ладонями и смотрю, сжимая-разжимая кулаки. Руки сейчас выглядят и чувствуются словно не совсем моими.

В горле тесно. Голос, я уверен, хриплый.

Я быстро привык к хорошему.

Зря глотнул нормальности. Днем – встречи, сделки, кэш. Почти обычная, почти цивильная жизнь. Вечером – дом. Светлый. Теплый. Там пахнет вкусно. Нет водки и драк. Там ждут. Там любят, черт возьми. Любят и не боятся об этом сказать.

А я никак не могу отделаться от чувства, что всё это не заслужил.

Была ли альтернатива принятому мной решению? Бросить её, чтобы спасти – это жестокость или благородство?

Это всё такая чушь, на самом деле, потому что реальность не оставляет времени на праздные размышления о вечном. И выбора у меня правда не было.

Обычно я поднимаюсь по ступенькам быстро. Спешу туда, где ждут. Но сегодня подошвы свинцовые. Каждый шаг дается с трудом. Я не хочу ее слез, но и тянуть разговор – жестоко.

Я же уже всё решил. Я уже согласился снова вступить в игру.

Открываю дверь, лениво проворачивая ключ. Лола встречает меня, выглянув из кухни.

Мы сталкиваемся взглядами. В ее глазах первой всегда загорается радость, но в последние дни она только начинает вращать калейдоскопом очень понятный и неизбежный спектр, в котором первую скрипку играет тревога.

Она ко мне тянется, но это не значит, что ни черта не понимает и ничего не чувствует. Я в жизни не встречал людей с такой интуицией, как у Лолки.

Поэтому откладывать тоже смысла нет.

Из ее глаз по пространству серией вспышек разбегается страх. Взгляд слетает на мой подбородок. Я шагаю навстречу и протягиваю руку. Лола вкладывает пальцы и позволяет дернуть на себя. Обнимает. Подставляет мягкие губы моим грубым.

Я целую, пока могу её целовать. Глажу по спине и ягодицам. В тело упирается маленький, но твердый живот.

Сегодня мы целуемся не страстно, как бывает часто, а лениво и даже устало. Но всё равно никто первый не отрывается.

Я глажу большим пальцем прогнутую поясницу и даже в этом, мне кажется, делаю не так, чтобы идеально. Грубовато как-то. Суховато может.

Совсем принцем я не стану, к сожалению. Прости, моя мажорка.

– Сегодня без минета? – Она спрашивает, нежно трогая мои губы пальцами. Улыбается еле-еле. Я в ответ.

Коротко перевожу голову из стороны в сторону и целую подушечки.

Да. Давай сегодня… Без минета.

Прижимаюсь к кончику носа, она тянет за собой на кухню, я послушный. Я иду.

Здесь стол накрыт, а Лола всё равно берется суетится. Я знаю, что боится сесть со мной глаза напротив глаз.

Боится первых слов, после которых я уже не остановлюсь. Мне тоже страшно, но оттягивать бессмысленно.

– Лол, – зову её. Она даже не оглядывается. Делает вид, что очень занята.

До меня долетают отголоски её чередой вспыхнувших эмоций. Воздух вокруг колеблется. Её разбрасывает от злости до принятия, когда я терпеливо повторяю:

– Лол, подойдешь ко мне?

Кусает губы. Смотрит в столешницу, не моргая.

Взяв себя в руки, выдыхает и разворачивается.

Я снова протягиваю ладонь ей навстречу. Тяну к себе на колени. Она садится. Тонкие руки ложатся на шею. Глаза смотрят в мои немного сверху вниз. А я позволяю себе пусть немного, но ею любоваться, расслабленно запрокинув голову. Возможно, напоследок.

Я никогда не загадывал, сколько проживу. Но почему-то всегда был уверен, что недолго. Думал, ну тогда хотя бы ярко. Гребся куда-то на пики. Прыгал с неба, смеясь законам физики и богу в глаза. Нырял. Гонял. Трахался. Стрелял. Кровь любил. И ненавидел тоже. Саркастично возвышался над этой вашей ебучей справедливостью.

А потом всё оборвала случайная встреча с человечкой, которая всего лишь хотела влюбиться.

Зато теперь я знаю, что любовь – это жертва. В моем случае – Тиваз. Допустимая жертва для достижения высшей цели. Моя высшая цель наконец-таки определена.

– Мне надо будет уехать, Лол.

Зрачки резко расширяются. Она перестает дышать. Сейчас происходит то самое ужасное, что она уже и сама давно поняла, прокрутила, но не приняла.

Мы вдвоем всё понимали, просто говорить боялись.

Зеленые глаза медленно заполняет влага. Пальцы сильнее впиваются мне в шею.

Тихо, и особенно ранимо звучит очень закономерное:

– Надолго?

Она не будет бросаться на двери и запирать меня в ванной. Она прекрасно знает, что всё это не имеет смысла.

Она будет очень злиться на меня за то, что принял решение сам. Мы же… Семья.

Но ещё мы – все же стая. И я её вожак.

– Я не знаю точно, – сам удивлен, как спокойно выходит ответить. И как боль в ее глазах преображается внутри меня в тепло. Она не доставляет удовольствия. Не тешит самолюбие. Наше расставание – это неизбежность. Я ее принимаю. Но я хочу греться о нее хотя бы в моменте.

– Зачем? – Лолита спрашивает ещё тише. Слеза спускается по дуге ее красиво-загнутых длинных ресниц и скатывается по щеке.

Я слежу за этим, будто вижу слезы в первый раз.

Ты из-за меня не плачь, мажорка. Пожалуйста, давай договоримся.

Стираю и глажу бархатистую щеку из самого дорогого в мире фарфора.

– Ещё одно задание, Ло. Небольшое.

Она меня ненавидит за решение и его жестокость, но все равно не отталкивает. Закрывает глаза на секунду, вдыхает прерывисто.

Борется там, внутри, но я заранее знаю, что победит в ней бунт. Набравшись храбрости, хмурится, отчаянно мотает головой и снова смотрит мне в глаза так, что током насквозь прошивает.

– Не надо. Ты закончил с заданиями. Ты помнишь, что закончил? Ты отдал все долги. Ты никому ничего не должен, помнишь? – Вычитывает, становясь причиной возможно нелогичной, но искренней улыбки, которая тухнет быстро, потому что правду от нее нет смысла скрывать.

Я киваю. Да. Ты права. Я отдал все долги, кроме одного. Вселенная – жестокая сука. Я даже не знаю, кто больше ненавидит: я ее или она меня.

Лола смотрит на меня, искренне требуя одуматься. Это трогает, но ничего не меняет. К сожалению.

– Они не отпустят так просто, Лол. У них десятилетия, а ты у меня одна.

Она снова мотает головой, сама не замечает, как крепко впивается в плечо.

– Ради меня не надо. Ты слышишь? Я все умею. Я всему научилась. Ты же видел. Я буду осторожной. Хоть десять. Хоть двадцать.

Видел. Будешь.

И я тобой очень горжусь.

Но мы вдвоем знаем, что этого недостаточно.

– А ради нее?

Она хотела вдохнуть, но не выходит. Сказать что-то в ответ – тоже.

Вот и у меня так, Лол.

Потому что любовь – это не выбор, а долг.

Глава 40

Лолита

Я злюсь на него так сильно, что иногда хочется орать до хрипа. Бить. Царапать. Но, на самом деле, мое отчаянье – это всего лишь грань бессилия перед неизбежностью.