Он не советовался со мной. Он решил сам и я могу возненавидеть его за это. Но единственное, чего мне хочется: как можно дольше, сильнее и предано его любить.

Я не пытаюсь переубедить Руслана, понимая, насколько это бессмысленно. Все мои аргументы меркнут перед единственным важным, в котором он прав.

Ради нее я готова на всё, так почему считаю, что он – другой?

Наши дни становятся другими. Реальность ощущается неповторимо хрупкой. Мне постоянно хочется плакать, но я отчаянно держусь, чтобы не делать ему ещё хуже.

Моя интуиция перестает орать бешеным голосом. Теперь всё сказано. План определен. Трястись перед неизвестностью поздно.

Руслану, кажется, и самому после разговора стало легче.

Теперь он готовится к отъезду открыто. Когда он случится – пока неизвестно. Он всего лишь вскользь уточняет, что когда дата будет определена, возможно, уехать придется с сегодня на завтра. Я должна быть готова. А я… Ни черта.

Никуда не делась наша рутина, но в новых условиях она чувствуется тоже по-новому. Меня шатает между абсолютной бессмысленностью всего, что делаю, и осознанием, насколько каждый момент с ним – прекрасен.

Я каждый считаю вершиной своего слишком короткого счастья.

Мы много говорим, но больше о моем будущем. Я искренне стараюсь не упрямиться и не злиться. Он не уедет, не определив, где я буду рожать. Чего хочу потом – остаться в Марокко, вернуться в Кашкайш, уехать к маме. А может быть найти какую-то другую, более понятную, точку, будь то Швейцария, Кипр, Штаты или Эмираты.

Он наизнанку вывернется, но обеспечит условия для меня и для нашей с ним «нее» где угодно.

Мы не придумывали дочке имя. И я заметила, что он ни разу к ней никак не обращался.

Покрывшая его душу корка жестокости давно растрескалась, но некоторые черты ему всё равно сложно перешагивать.

Но может и не стоит. Я не хочу, чтобы там ему было ещё сложнее.

Сейчас сижу на диване в нашей гостиной и слежу за тем, как он, беззвучно и сосредоточенно, чистит свое оружие.

Оружия у нас в доме очень много. У меня уже не получилось бы, как в детстве, делать вид, что я ничего не замечаю, но оно меня совершенно не смущает.

А от его близости и возможного скорого расставания кровоточит сердце.

Руслан чувствует мой взгляд. Отрывается от работы и смотрит, немного сведя брови, уже не впервые. Но если в прошлые разы я мотала головой в ответ на вопросительные кивки подбородком, то теперь позволяю себе импульсивность.

Встав, подхожу. Беру его руки в свои и глажу.

Между нами сейчас ранимый штиль. Секса меньше и он стал совсем другим. Отчаянно нежным. Иногда – просто отчаянным. В нем прорываются эмоции, которые мы держим внутри на трезвую голову. После – я прижимаюсь и обнимаю его так, что дышать, наверное, сложно.

Мой максимум – это стараться хотя бы не плакать.

Трогаю TIWAZ. Поднимаюсь взглядом к полупрозрачным голубым глазам, в которых тоже штиль. Это часть подготовки. Он пытается закрыть все наши дыры, чтобы там отключить эмоции. Но пока он тут, я прошу:

– Давай полежим?

Руслан несколько секунд просто смотрит в ответ, но уже не хмурится и не сопротивляется.

Кивнув, встает.

Я тяну его за собой в спальню.

Вдруг осознаю, что всё же приручила себе волка. Но не командами, а любовью.

Матрас пружинит под нашим с ним весом.

Несколько минут мы лежим, пялясь в белый потолок. Я запечатляю в памяти новый момент, который потом должен будет давать мне достаточно сил. Наши мизинцы переплетены и немного подрагивают. Души сплетены в одну.

Поворачиваюсь на бок и подкладываю ладони под щеку.

Руслан повторяет за мной, только широкая мужская ладонь тянется к моему телу. Сползает с талии на живот. Он неуклюже, но очень чувственно для меня его гладит. Так, что дыхание спирает.

Я обещаю себе не плакать, но горло сжимают слезы, которые будут потом.

– Ты не передумала?

Яростной вспышкой рвется ответное: "а ты не передумал?", которое я гашу. Закрыв глаза, мотаю головой. Открыв – снова люблю его, а не ненавижу.

– Нет, не передумала. Я останусь тут. Хочу попробовать одна.

– Ты не будешь одна.

Руслан позаботился обо всём. Моей безопасности. Финансовом благополучии. Роды уже оплачены. Сданы все мыслимые и немыслимые анализы.

Только куда я могу отправить фото дочки, если он уедет раньше, – вопрос, без ответа. Точнее с ним: никуда.

– Я знаю. – Просто когда ты уедешь, мне будет очень-очень плохо и я не хочу, чтобы кто-то это видел. Но потом я переживу.

– Марго тебя ждет. Если захочешь.

Снова киваю. И снова-таки знаю. Но я не для того тебя позвала, чтобы говорить о быте.

Не хочу.

Двигаюсь ближе. Осторожно приближаюсь ладонями к покрытым щетиной щекам. Подавшись вперед – трогаю губами губы. Руслан откликается. Обнимает меня, наверняка чувствуя, что я дрожу.

Раскрывает губы нежно. Мы целуемся медленно и сладко-горько. Безосновательно боясь сделать больно.

Хотя нам уже больно, но мы в этом совсем не виноваты.

Я открываюсь первой, он очень чуткий стал – тут же дает. Меня изнутри распирает благодарностью, любовью и отчаяньем.

Я бесконечно откладывала этот вопрос, но больше некуда. Сердце ускоряется и туго ноет. Я на пороге новых слез.

– Как мне ее назвать, если ты… Не успеешь? – «Не вернешься» – умру, но вслух не скажу. Я и в бога не верю, но буду молиться.

Руслан снова хмурится. Его ломает, но он думает.

Мой вопрос, скорее всего, жестокий. Но мы научились принимать свою боль. Я чувствую, как его напряженное тело расслабляется вместе с длинным выдохом.

Глаза смотрят честно.

– У меня нет любимых имен. Назови, как посчитаешь нужным. И придумай обо мне… Что-то хорошее.

Его просьба разбивает мое и без того разбитое сердце.

Глаза все же застилают слезы.

Прости. Я пыталась сдержаться, просто не смогла.

Двигаюсь ближе. Обнимаю так крепко, как могу. В изрисованную чернилами шею абсолютно честно убеждаю:

– Мне не надо придумывать, ты и есть хороший. Ты самый хороший. Я не полюбила бы плохого. Понимаешь? Она будет знать, что у нее лучший в этом мире отец.

Он резковато кивает, а ладони вжимают мое тело в него всё сильнее и сильнее.

– Я буду рассказывать ей о тебе каждый вечер. Даже раньше, чем она начнет меня слышать и понимать, я буду рассказывать ей сказки о Незнакомце, который бывал на Мачу-Пикчу, восходил на вершины Непала. Умеет руководить вертолетом. Участвовал в сафари. Занимался борьбой и стрельбой. Прыгал с парашютом. Бывал на Мадагаскаре и влюбился в закатное солнце. Про его сорок две татуировки, которых совсем не сорок две. Я буду рассказывать ей о тебе каждый день, чтобы никогда и ничего о тебе не забыть.

Мне кажется, мы вдвоем летим с обрыва. Сейчас всё очень хорошо, но нас на клочья рвет будущее, в котором положительные сценарии выглядят, как чудо.

Я не знаю, сколько его не будет. Я не знаю, каким он вернется, если всё получится.

Он не знает, что ему предстоит делать. И что это сделает с ним.

Наш путь друг к другу был сложным. Мы только приловчились. Не налюбились толком. Не скопили сундук ссор и огромный семейный альбом (в памяти, на фото, на телах). Меня распирает от обострившихся чувств и несправедливости, с которой я и ничего не могу сделать. Главный страх выходит из груди вместе с судорожными всхлипами, которые обрывает ласковое:

– Не плачь, Ло.

Я хочу ему угодить каждым своим словом и действием, поэтому киваю и искренне стараюсь.

Покрываю лицо поцелуями, которым он не сопротивляется. В губы выдыхаю клятву:

– Я не буду. Ты будешь мной гордиться, вот увидишь. – Эти самоуверенные слова – именно то, что он хотел бы слышать. – Я тебя люблю. Никогда не забывай об этом. Тебя любят и ждут, что бы ни случилось. – Приказываю, требовательно смотря в глаза. – Дома тебя очень любят и ждут.

В них – абсолютная гладь спокойствия и неизбежность, но я уверена, что эти слова он слышит впервые. И для него они такие же важные, как для любого человека.