И после этих слов мне стало легче.

Мама тяжело сглотнула и положила голову мне на плечо.

— Я желаю тебе счастья, Фокс. Да, какое-то время мне было трудно примириться с тем, что случилось, и я винила тебя. Действительно, винила тебя. Но не только. Я была зла на себя, Роксану, твоего отца — на весь этот мир, потому что это все так несправедливо.

Я дернулся. Столько раз я представлял себе этот разговор, столько раз пытался подготовиться к тому, как мама скажет: «Да, ты виноват». Но все это в реальности оказалось совсем по-другому. Мой мир не перевернулся, я не сорвался в пропасть, услышав это. Может, потому что в этих словах было не только обвинение, но и… любовь?

— Но сейчас я чувствую, что становится легче. Мы снова оживаем, как-то налаживаем жизнь… — мама взяла мою руку и, отстраняясь от меня, крепко сжала. — И я хочу, чтобы ты был счастлив. Очень хочу! Это единственное, что мне нужно, чтобы ты и Роксана были счастливы.

— Но не с ней.

— Не с ней, — мама еле заметно кивнула, но я видел в ее глазах сочувствие и желание утешить, ее губы дрогнули, словно транслируя мне те переживания, которые таились в ее закрытой для меня душе. — Но ты и сам не смог бы, Фокс.

Мне хотелось воспротивиться, отстаивать свое, идти наперекор таким взвешенным словам мамы. Эмоции внутри меня бушевали, раскачиваясь то в одну сторону, то в другую, а я болтался в этой шлюпке не в силах прекратить этот шторм. Но я знал. Знал, что мама права.

— Я остался совсем один, мам, — тихо прошептал я это признание.

— Ты никогда не был один, Фокс. Если ты захочешь, мы можем стать близки, даже больше, чем были. Мы найдем силы подняться и двигаться дальше. Вместе.

Я несколько минут думал над ее словами, разглядывая наше семейное фото на соседней стене.

— Я думаю, это возможно только, если мы будем честны друг с другом, — наконец произнес я. — Не хочу секретов, негласных обвинений и недомолвок. Я хочу рассказать Роксане о том, что я не поступал в универ. Это вранье не приведет ни к чему хорошему, посмотри, где мы оказались, потому что не могли нормально поговорить столько времени. Где я оказался, потому что Алина не рассказала мне правду и потому что я скрыл от нее эту аварию. Мне осточертело врать и скрывать.

Теперь уже мама задумалась, размышляя над моими словами. Но ответ ее не изменился:

— Нет, Фокс. На это я не могу пойти. Ты — пример для Роксаны, ее ориентир. Она не хочет, чтобы ты клал свою жизнь на алтарь ради нее, и когда она узнает правду…

— Но я не делаю этого. Просто пока так, но я планирую поступить, когда станет лучше с деньгами и…

— Тогда и поговорим, — тон ее был непреклонен, хотя она все еще заботливо сжимала мою ладонь, вот только она по-прежнему казалась мне холодной.

— Но…

— О чем вы тут шепчетесь? — прервала наш спор Роксана. — Без меня.

Мама несколько мгновений вглядывалась в меня, словно искала подтверждение того, что мы заключили все-таки договор, но я не смотрел на нее, повернувшись к сестре:

— Я должен тебе кое-что сказать, Рокси.

Мама напряглась всем телом и резко отстранилась от меня, ожидая неизбежного. С ее условиями я мириться не хочу, но сейчас есть проблемы поважнее. Я опустошен и мечусь в темноте, как слепой котенок. Но сейчас я понимаю, что мне нужна поддержка.

— Я расстался с Алиной, Рокси.

Несколько дней я бесцельно существовал. Выполнял неотложную работу, стараясь не думать о том, какая пустота разрасталась внутри и снаружи. Теперь каждая деталь бокса была неотрывно связана с Алиной, весь мой автосервис был ей обязан, если честно. Но дело даже не в этом, все теперь буквально напоминало о ней. Кружка с маленьким милым пингвином, которую она так и оставила на столе. Пачка какао и эти зефирки, которые уже заветрились. В глазах другого человека мой бокс был бы серым безжизненным пространством, но мое воображение рисовало воспоминания о нас, куда бы я не смотрел. Как же сильно мы вросли друг в друга за это время. За эту маленькую жизнь. А теперь нас разделяло непреодолимое обстоятельство, которое будто ножом резало нас по живому. Я чувствовал не только боль душевную и физическую, но еще и невероятную тоску по родному человеку, который в одночасье должен стать чужим, потому что у нас нет будущего. Она должна стать чужой, но еще не стала.

Я нашел в себе силы убрать все оставшиеся вещи Алины в свой рюкзак, чтобы отвезти ей, когда буду готов. Это неправильно перечеркнуть все, что мы чувствовали вот так вдруг, стать незнакомцами, это просто невозможно… По крайней мере тогда, когда я еще должен вернуть ей вещи и, конечно, расплатиться за помощь с продвижением автосервиса.

Но прежде я должен встретиться с Татьяной. Я добрался к ней на моноколесе, которое помогало выпустить пар. За эти месяцы я наловчился управляться этой штукой настолько, что мог ехать с закрытыми глазами по знакомым дорогам. Мои ноги сами пружинили, когда нужно, мое тело реагировало на препятствие быстрее, чем мозг, а руки интуитивно помогали в поворотах. Было что-то новое в том, чтобы ловить на себе заинтересованные взгляды прохожих, пожалуй, стоило прилепить какую-то рекламу автосервиса на свое колесо? Был бы выхлоп, я думаю. Ну так вот, колесо держало меня на плаву. Оно стало моим верным молчаливым другом, с которым я был неразрывно связан не мыслями, не общими воспоминаниями, а мы просто были физическим продолжением друг друга. И эти отношения были самые простые из всех. Оно не способно было меня ранить, если я сам этого не захочу.

— Вы знали, — первое, что сказал я Татьяне, усаживаясь в кресло.

Она вздохнула и робко кивнула.

— Знала, Фокс. И я знаю, что в твоей голове миллион вопросов по типу: почему я не сказала тебе, почему судьба так несправедлива, когда Алина узнала и прочее.

Я молча смотрел на нее. Приехав к ней на сеанс, я думал, что готов все это обсудить, получить ответы, но сейчас настолько обессилел морально, что не мог вообще ничего произнести, кроме первых двух слов.

— Всего этого не должно было случиться, — начала она свой рассказ, а блокнот в кои-то веки просто покоился рядом. — Вы бы не встретились в моем офисе, как и полагается по всем правилам. Алина должна была наблюдаться у другого психолога, будучи с другой стороны пострадавших в этой аварии, но сложилось так, как сложилось. Я, как могла, разводила вас в расписании, но потом в этом не было нужды, ведь ты перестал приходить ко мне той осенью. Но спустя год ты вернулся, а к этому моменту Алина уже прошла реабилитацию. Непростую, надо сказать. И я это говорю, чтобы убедить тебя в том, что у виноватых свои травмы и шрамы.

Я только хмыкнул. Мне не хотелось обесценивать переживания Алины, но я не проживал их вместе с ней и настолько был поглощен своими собственными, что не думал, чего стоило ей вернуться к нормальной жизни.

— А потом вы встретились случайно. Да еще и познакомились. Должна ли я была рассказать тебе?

Я серьезно взглянул на нее в ожидании ответа. Важного ответа.

— Дилемма, сынок. Но я, как ваш общий психолог, не могу разглашать информацию о вашей жизни никому.

— Поэтому вы пытались намекнуть и спрашивали о том, доверяли ли мы друг другу свои тайны…

— Да, и что этот совместный путь будет для вас непростым.

— Но это вообще не одно и то же.

— Вы могли об этом вообще никогда не узнать, Фокс, — вдруг резко произносит она. — Алина тебя не помнила, хотя и пыталась помочь тебе и Роксане сразу после аварии, она вызвала скорую, была там все время. Понятно, что запомнить что-то в стрессовой ситуации сложно. Ты, конечно, тоже ее не помнишь, ты почти все время был без сознания. Алина пыталась несколько раз получить у меня разрешение как у психолога выйти на контакт с пострадавшей семьей, но, судя по нашим с тобой непродолжительным сеансам, это не имело никакого смысла. Фамилий и имен нигде не было. Только то фото, которое твоя мама нашла в интернете. И то, она не смогла ее вспомнить при встрече, потому что тогда ей было не до этого.