— Это я посадил тебя на переднее сиденье? — выпалил я, собравшись с духом.

Мама тихо ахнула, но я смотрел на Рокси. Она держалась, как могла, но через несколько секунд маска спала, ее лицо скривилось, а губы поджались, сдерживая подступающие слезы.

— Я должен знать, — требовал я, но голос предательски дрожал, выдавая внутренний страх.

Сестра не могла сказать, она только смотрела на маму, но та не подсказывала ей, как нужно подступить. Тогда она подняла на меня взгляд и кивнула.

Я закрыл лицо руками, словно это осознание второй раз за день окатило меня по новой. Возможно, в глубине души я надеялся. Надеялся, что это ложь. Что мое воображение вновь подсунуло мне какую-то выдумку.

— Мне так жаль, Рокси, — я сорвался с места и подлетел к сестре, опускаясь перед ней на колени. — Черт, мне так жаль! Я… я ничего не помнил.

— Фокс… — тихонько произнесла мама позади.

Я обнимал сестру, положил голову ей на колени, чувствовал все ее хрупкость, скованную этой железной штукой.

— Я так виноват перед тобой, сестренка.

Она только заплакала и начала гладить меня по волосам. Стекающие слезы падали мне на шею, а мои слезы орошали ее черные колготки и юбку платья, объединяя нас в общем горе.

— Ты не виноват, Фокс, — шептала она.

Но я плакал еще сильнее, потому что ее слова ничего сейчас не изменят.

Мама всхлипывала где-то рядом, а на фоне шла новогодняя передача во всем ее великолепии.

Прошла вечность, прежде чем мы отстранились друг от друга. Я спросил:

— Почему вы мне не сказали? — мой голос все еще дрожал, но я повернулся к маме и повторил вопрос. — Почему ты мне не сказала, мама?

Мама тоже плакала, ее лицо было красным и мокрым. Она кинулась ко мне и сильно-сильно сжала в объятиях. Так сильно, насколько были способны ее тонкие руки.

— Как я могла?..

— Но ты злилась на меня все это время, я чувствую…

— Да, — не стала она отрицать, все еще пряча лицо в моей груди. — Я тоже человек, сынок. Я злилась, но первый психолог после аварии сказала, что ты не помнишь этого, и я думала, что буду хранить это в тайне всегда. И Роксана меня поддержала…

— Но ты не могла отпустить?..

— Иногда я думала, что могу забыть. Я старалась справиться с этим, но это непросто.

— Ты должна была мне все рассказать. И позволить поговорить с Роксаной хоть раз после кошмаров, мам. Сколько же это могло продолжаться? От нашей семьи могло вообще ничего не остаться, если бы я не вспомнил…

— Я злилась на тебя, но я не хотела, чтобы ты узнал это случайно от меня или Роксаны, Фокс. Поэтому я не хотела, чтобы вы это обсуждали.

— Я понимаю, — смирился я, пытаясь понять чувства матери, разрывающейся между любовью ко мне и злостью на мой поступок.

Мое дыхание выравнивалось, горло расслабилось — буря отступала. Я повернулся к Роксане:

— Я сделаю все, чтобы ты снова начала ходить. Я… Я просто обязан.

— Я знаю, брат. Ты и так это делаешь, — всхлипнула Роксана, вытирая новый поток слез.

— Пожалуйста, расскажите мне все, чего я не знаю. Если есть что-то еще… Я так больше не смогу. Вы мне нужны, — я посмотрел на маму. — Обе.

— Это все, — мамин голос срывался, а рука чуть дрожала от напряжения. — Клянусь.

Я не знаю, что принято делать в таких ситуациях. Я был опустошен и в то же время чувствовал облегчение, словно тяготящий нас груз куда-то испарился. Да, наша проблема осталась, последствия моего решения нельзя изменить, но я чувствовал, что между нами что-то должно измениться. Наступит оттепель.

— Попробуй, пожалуйста, мое печенье, Фокс, — Татьяна пододвинула ко мне поближе тарелку. — Ты любишь имбирное печенье?

Я потянулся к печенью.

— Никогда не пробовал, — закинул в рот имбирную звездочку, долго жевал. — Вкусно, мне нравится.

— Ну вот видишь, все не так плохо, когда у тебя есть имбирное печенье.

— Не уверен, что печенье способно исправить проблемы, с которыми к вам приходят клиенты.

— Нет, но оно способно… сделать жизнь более сносной, если можно так выразиться.

Татьяна взяла себе имбирную елочку и откинулась на спинку дивана, сегодня у нее не было в руках блокнота, а одета она была по-простому: свитер с забавным оленем и черные брюки.

— Простите, что я вытащил вас на работу 31 декабря. Все не вовремя.

— В твоем случае, воспоминание никогда бы не пришло «вовремя». Так что это большой прогресс, что ты не замолчал его. Это шаг вперед!

— Чувствую себя слабым, — честно признался я. — Я должен сам с этим справиться. Должен принять это как суровую реальность, а не сидеть сейчас тут и мусолить это.

— Ты считаешь, что одиночество — это сила, но ведь на деле все иначе, — мягко опровергла она. — Люди — существа социальные. Нам важна поддержка и семья, ты все правильно сделал. Знаешь, иногда истинная сила в том, чтобы попросить помощи.

— Звучит как-то слишком… пафосно. Алина тоже что-то такое мне говорила.

— Вы еще встречаетесь?

— Да.

— Она поддерживает тебя?

— Очень. Она, — я задумался, — необыкновенная. Кажется, она знает меня лучше меня самого.

— Цени это.

Я кивнул и взял еще печенье.

— Ты рассказал ей о том, что случилось? — взгляд ее был внимательным, цепким.

— Нет… ну, точнее не все.

— А она поделилась с тобой, почему ходила ко мне?

— Нет, — неприятное чувство все еще жгло внутри от того диалога. — Но это же личное. Мы не обязаны.

— Ты прав, конечно.

Мы на мгновение замолчали, я посмотрел на елку из гирлянды, которая мягко мерцала на стене и которую мы вешали тогда вдвоем.

— У нас было так много традиций перед новым годом и на каникулах, — заговорил я в пустоту. — Жаль, что этого не вернуть.

— Почему же?

— Потому что в тех традициях был отец.

— Тогда создайте новые. Мне кажется, вы к этому готовы.

Я сидел в задумчивости, пытаясь придумать что-то, но бесполезно. Татьяна вновь принялась писать что-то на бумаге.

— Вот, — протянула она листок вскоре. — Рецепт моего печенья, вижу, оно тебе понравилось! Испеките. Вместе.

Я искренне поблагодарил ее.

— Спасибо, Татьяна.

Через несколько часов на кухне царил хаос. От вчерашней грусти и нахлынувших на всех нас эмоций, казалось, не осталось и следа. Но так только казалось, потому что результатом вчерашнего вечера стало то, что сегодня все время после обеда я провел с семьей. И впервые за долгое время я чувствовал себя нужным, важным просто потому, что я есть, а не потому, что я выполняю важную жизнеобеспечивающую функцию. Несмотря на жестокую правду, наши отношения действительно перешли на другой уровень.

Роксана с энтузиазмом приняла идею испечь печенье и была занята ответственной миссией с вырезанием формочек. Мама занималась раскаткой теста, а я замешиванием новой партии. Фоном шел вечный поток новогоднего кино: начиная российскими «Иван Васильевич меняет профессию» и заканчивая западными по типу «Один дома». Мама знала диалоги наизусть, поэтому часто отвлекалась, подходя к телевизору на любимых моментах и отвечала репликами героев. Как в старые добрые времена. Похоже, ей стало чуточку легче.

— Я не знаю, куда нам столько печенья! — рассмеялась она, доставая очередную порцию из духовки. — Нет, правда!

— Оно довольно вкусное, ты сама не заметишь, как съешь половину, — заметил я, вспоминая свой визит к Татьяне.

Мама в ужасе закачала головой.

— Ну уж нет!

— Давайте пригласим Алину, — предложила Рокси и посмотрела на нас в ожидании.

Я молчал. Не имел права говорить что-то, это мамин дом, ей решать. Особенно после всего, что произошло.

— Наверное, она празднует дома со своей семьей, да? — осторожно спросила мама, но ответ был прозрачен.

Алина ей не нравилась, и я не знал почему. Еще предстояло с этим разобраться, но точно не сейчас.

— Да, — отмахнулся я. — С братом и мамой.

И частично я был прав. Алина же в свою очередь пригласила меня вообще отметить новый год вдвоем, но я не смог бы так поступить со своими, даже если бы захотел. Семья превыше всего. Особенно в тот момент, когда мы снова пытаемся ею стать. И Алина, конечно, все поняла.