Сплит, как называет его Саммер, — это глубокая, гортанная ненависть, которая вибрирует в моей груди. От него исходит ощутимая боль: даже когда я прижимаю ее к себе, под поверхностью его кожи вспыхивает кипящий гнев, когда я смотрю на нее.

Затем, когда она морщится во сне, ее крошечные брови хмурятся, я не могу не думать, что она такая чертовски милая, и моя любовь к ней превосходит это. Я надеюсь, что однажды эта ненависть исчезнет, но это то, над чем мне нужно поработать.

Она все еще спит, когда я открываю свой ноутбук и записываю события своей трансформации, произошедшие прошлой ночью.

Я уделяю минуту тому, чтобы идентифицировать и описать каждую эмоцию по мере того, как они накатывают, формируются и оседают в моей душе.

Чувство вины — это то, на чем я сейчас сосредотачиваюсь. Чувство вины за то, что украл невинность Саммер, когда она была маленькой, за убийство невинных женщин, которых доктор Гарсия оставила мне в качестве приманки, и Грант...

Что ж, он это заслужил, и, очевидно, ее отец тоже.

Невинность Саммер — это то, что я никогда не смогу ей вернуть, и я не имел права воспринимать это так, как воспринял. Она была такой молодой, хрупкой и совершенной, и мне нужно было испачкать ее. Мне нужно было, чтобы она была такой же темной, как я.

В чем я, возможно, преуспел.

В остальном я почти такой же человек, каким был раньше. Я по-прежнему придерживаюсь объективного взгляда на мир, тех же взглядов, тех же мечтаний, того же драйва и мотивации. С каждым днем я продолжаю идентифицировать себя как Линкольна Кеннеди. Микаэля Питерса больше нет, его личность сливается с моей, делая меня целостным. Делает меня человеком, каким я не был раньше.

Саммер начинает шевелиться рядом со мной, поэтому я закрываю компьютер и ныряю под одеяло, чтобы присоединиться к ней. Как только мы вернулись домой прошлой ночью, я переодел ее в одну из своих рубашек, уложил в постель и снял с нее нижнее белье, чтобы иметь легкий доступ к тому, что принадлежит мне. Я также ухаживал за Мисти, приводил ее в порядок и делал так, чтобы ей было как можно удобнее, и, что более важно, делал все возможное, чтобы сохранить ей жизнь.

Саммер пахнет мной, и я не могу удержаться, чтобы не провести языком по ее животу. Она запускает пальцы в мои волосы, пока я доставляю ей удовольствие, пока она медленно просыпается.

— Ммм. Линкольн, что ты делаешь?

Она откидывает одеяло, чтобы видеть меня, и я смотрю на нее снизу вверх.

— Пробую тебя на вкус, детка. Ты такая чертовски вкусная, — я оставляю поцелуй на ее отметине. — Все думают, что ты мертва, Саммер. Так что теперь я могу делать с тобой все, что захочу. Теперь ты принадлежишь мне.

Она дрожит, когда мои руки опускаются к ее талии, и я замираю, пока она смотрит на меня сверху вниз, заинтригованная.

Ее ярко-голубые глаза, полные любви, любопытства и страха, но без малейшего раскаяния.

Нет, моя маленькая лгунья на это неспособна. Теперь мне нужно посмотреть, действительно ли у нее есть склонности к убийству.

Она истинный потомок писца — я вижу это в ней, по огоньку в ее глазах. Психопатка, которая бывает раз в поколение. Если она когда-нибудь совершит убийство, я не уверен, смогу ли я избавить ее от того, что это с ней сделает. И все же она дрожит от моих слов...

Завораживающе.

Таким образом, остается вопрос, является ли психопатия наследственной? В случае Саммер у нее произошло травмирующее событие. Наблюдение за тем, как ее отец кого-то убивает, определенно сформировало ее, а наблюдение за тем, как моя мать умирает от его руки, определенно сформировало меня. Но моя гипотеза заключается в том, что четырнадцатилетняя девочка поняла бы, что наблюдать, как ее отец убивает кого-то в ее подвале, ненормально.

Это было небрежное убийство, очень похожее на то, как убиваю я, с очень небольшим количеством траха. Я наблюдал, как он бросил ее тело в лес. Он не знал, что я был в доме, но я уже был там и прятался в спальне Саммер.

Я никогда не видел, чтобы она искренне реагировала на это — даже после того, как пару лет спустя отец Дани сел за это убийство. А ведь это случилось больше чем через десять лет после той резни в 2002-м.

Этот ублюдок не останавливался ни на секунду.

Я не могу позволить этому одурачить меня. Саммер Лэндри — чрезвычайно опасный человек и только что потеряла свою личность. Она предпочла подавить воспоминание вместо того, чтобы посмотреть правде в глаза, каким был ее отец, и это делает ее такой же злой, каким был он.

Я держусь за ее икроножные мышцы, а она медленно опускает ноги и обхватывает ими меня. Я сосу ее сладкую киску, пока она больше не может этого выносить. Я хватаю ее за ноги, чтобы она не могла пошевелиться, и она громко стонет.

Все наверху считают, что она мертва, но, к счастью, здесь, внизу, ничего не слышно.

Как только я убеждаюсь, что с нее достаточно, я располагаюсь над ее телом.

— Ты все еще боишься меня, — бормочу я.

Нарастающее влажное возбуждение говорит мне, что это не так уж плохо, и кто я такой, чтобы судить о ее особых вкусах?

— Мне кажется, я всегда буду немного побаиваться тебя, Линкольн, — говорит она. — Что ты сейчас чувствуешь? Что ты испытываешь?

Я делаю глубокий вдох и ложусь рядом с ней.

— Все, детка. Я чувствую все. Это настолько ошеломляет, что часть меня хочет содрать с себя кожу.

С тех пор как я проснулся несколько часов назад, я плакал и смеялся. Каждое воспоминание вызывает эмоциональный отклик, которого мне раньше не хватало. Во многих отношениях я как ребенок, который впервые пробует что-то, например, конфеты или картофельные чипсы, и я не просто наслаждаюсь их вкусом, я обожаю их.

Она проводит пальцами по моей переносице, изучая меня.

— Тебе больше не нужны очки?

Я утыкаюсь в нее носом.

— Я вижу ясно, как день. И не проси меня объяснить это, потому что я не могу. Иногда наука непредсказуема.

— Он совсем умер?

— Он все еще внутри меня, но не так, как это было раньше. Он как призрак.

Она морщит нос.

— Ты все еще ненавидишь меня?

Обычный темный пронзительный звук пробегает по моему позвоночнику, и желудок наполняется кислотой.

— Да, ненавижу. Но я люблю тебя больше.

Она поджимает губы, ей не нравится мой честный ответ.

Я целую ее в шею, затем в щеку и продвигаюсь к губам.

— Мне нужно подчеркнуть, что я люблю тебя больше.

— Что нам теперь делать? — спрашивает она, глядя в темный коридор, где Мисти прячется и приходит в себя.

Темная вспышка ударяет ей в глаза, и ее тело напрягается.

— Мисти лучше быть живой.

Я не могу удержаться от улыбки.

— Да, Саммер, она все еще жива. Ты единственный человек, которого я хочу убить. Какое-то время ей будет тяжело: она потеряла много крови, но с ней все будет в порядке.

Она приподнимается, откидываясь на спинку моей кровати.

— Где она?

Я с любопытством изучаю ее.

— Тебя бы волновало, если бы я убил ее, Саммер?

Она прищуривает глаза.

— Что ты имеешь в виду? Конечно, мне было бы не все равно.

Я сжимаю ее.

— Нет, детка. На самом деле — нет. И это нормально, — я нежно касаюсь губами мочки ее уха. — Если я признаюсь, что спал с ней, ты подумаешь о том, чтобы убить ее?

Ее зрачки расширяются, и она шлепает меня по руке.

— Нет, Линкольн, я бы не подумала. Мисти не должна была разрушать свою жизнь из-за того, что была влюблена в тебя.

Конечно, в какой-то степени я шучу. Но психопатия Саммер глубоко укоренилась в ее семейной истории, и ученый во мне горит желанием выяснить, способна ли она на это.

Однако Мисти — неподходящая тема для этого. Пришло время отпустить ее.

— Ты думаешь, она заговорит? — спрашивает Саммер.

Я качаю головой.

— Нет. Она понимает, частью чего была. Если она будет умна, то уедет из этого проклятого места и никогда не оглянется назад.

— А что насчет других участников? — спрашивает она. — Ты действительно можешь спрятать меня?