Желание. Гнев. Вина.

Это волнующе, и теперь, когда Саммер рядом со мной, я начинаю изучать ее во всех отношениях.

Может, он и силен, но я тоже, и это та жизнь, которую я создал. В отличие от него, я не храню воспоминания, которые разрушили его разум. Я нужен ему так же сильно, как и он мне. Без меня он всегда будет сломлен.

Он бросает на меня намек на ревность, и я не могу не улыбнуться иронии этого. Я приму любую толику эмоций, которую он мне подарит.

Я бы пожертвовал всем, чтобы испытывать эмоции, но я бы отдал свою душу, чтобы испытать хоть одну секунду любви к ней.

Она стонет и поворачивается, вытаскивая ногу из-под одеяла и закидывая на него ногу. Я закрываю свой ноутбук и смотрю, как она наконец начинает двигаться.

Микаэль шевелится глубоко внутри... И я толкаю его вниз.

В какой-то момент ночи она нашла мою рубашку и надела ее. Ее волосы влажные, от нее пахнет моим шампунем, и это, не говоря уже о разбитом стекле в ванной, которое мне пришлось убирать.

Мой взгляд прикован к ее ногам, ее подтянутым бедрам, выглядывающим из-под моей рубашки. Нас захлестывает волна желания. Наши совместные эмоции усиливают все, усиливая мое возбуждение и подпитывая это раздвоение, когда оно бьется внутри меня, как банши.

В голове у меня стучит, поэтому я снимаю очки и кладу их на тумбочку, и мое зрение проясняется, его хаотичные эмоции прорываются наружу при виде ее кристально чистого вида.

Я даю ему время побыть с ней, когда она раскрывается и улыбается мне. Он как торнадо, уничтожающее все на своем пути. Что бы он ни чувствовал прямо сейчас, это туманно, и я не могу полностью это уловить. Как будто он прячется от меня или отталкивает.

Когда я оглядываюсь, ее лицо расплывается в улыбке. Я надеваю очки и улыбаюсь.

— Проснись, Саммер.

Ее брови подергиваются, красивые губки приоткрываются, затем она заметно расслабляется. Я понимаю, что она не знала, кто из нас ей достался. Только Микаэль вызывает этот страх в ее глазах.

Она опускает голову и продолжает смотреть на меня.

— Кажется, меня сейчас вырвет, — говорит она со стоном. — Сделай так, чтобы это ушло.

Я касаюсь ее волос, пока я продолжаю печатать.

— Кое-кому не следовало принимать так много наркотиков прошлой ночью.

Она проводит губами по моей руке, и волосы падают ей на лицо.

— Как будто у меня был выбор, — бормочет она, но не может удержаться от улыбки.

Ксандер нацелился на нее в ту секунду, когда она решила войти в этот дом.

— Я чувствую себя грязной.

Я поправляю очки.

— С чего бы это? Потому что прошлой ночью ты раздвинула свои красивые ножки для нас обоих, или потому что ты трахалась с Микаэлем возле туалета?

Она удивленно моргает, затем ее глаза блестят, когда она приподнимает голову на локте.

— Линкольн Кеннеди, ты ревнуешь?

Делая глубокий вдох, когда волны этой эмоции проходят через меня, я закрываю свой ноутбук, чтобы полностью уделить ей свое внимание.

— Ревность, должно быть, одна из худших эмоций, которые когда-либо существовали, — говорю я ей.

И действительно… это довольно мерзко.

Она просто кивает и снова опускает голову на меня.

— Да, это не очень весело, не так ли?

Я не знаю, его это эмоции или мои. И эта мысль тревожит.

Изнутри вырывается глубокий, издевательский смех.

Я протягиваю руку к прикроватной тумбочке и достаю пузырек с таблетками. Ее рука немедленно тянется к моему животу, проводя пальцами по нему, как будто она не хочет, чтобы я двигался. Я кладу ей в рот маленькую таблетку, и она напрягается.

— Это ибупрофен, Саммер. Расслабься.

Я снова открываю компьютер и начинаю печатать. Ничего не могу с собой поделать… когда я впадаю в состояние потока, это поглощает мой мозг.

Она смотрит на экран моего компьютера, затем на меня, затем снова на экран компьютера, как будто пытается прочитать мою работу.

Этот раздел называется «Моральный кодекс». То, чего она явно лишена, — ведь мы похитили его у неё во сне, когда она была подростком.

Я чувствую замешательство, отразившееся на ее лице.

— У тебя есть вопросы, — говорю я, продолжая печатать. — Можешь задать один.

— Ты видишь, когда на тебе нет очков?

Я обнимаю ее и провожу большим пальцем по линии роста ее волос.

— Из всего, о чем ты могла бы меня спросить, ты выбрала это?

— Да. Никогда не видела таких толстых стекол.

Еще одно препятствие, которое он мне дал — он ослепил меня. Я думаю, это потому, что он не хотел, чтобы я видел ее, когда он наблюдал за ней.

— Без них я слеп как летучая мышь.

Она протягивает руку, снимает очки и проводит рукой по моему лицу. Она смотрит на меня с любопытством, ее расплывчатое лицо изучает меня. Она на мгновение закрывает глаза, когда ибупрофен начинает действовать. Ее дыхание становится тяжелым.

Я снова надеваю очки и щелкаю кнопкой мыши. Через несколько минут ее тело напрягается.

— Вместо того, чтобы пялиться на меня в течение следующего часа, почему бы тебе не спросить меня, что на самом деле у тебя на уме?

Она садится.

— Я не могу выразить свои мысли словами.

— Говори первое, что придёт в голову. Обычно это самое честное и интересное.

— Что угодно?

— В рамках разумного. Терпение — не моя добродетель.

Она поджимает губы.

— Сколько тебе лет, Линкольн?

Я лукаво улыбаюсь ей.

— У меня нет возраста.

Ее брови хмурятся.

— Так ты старый?

— Я вне времени, детка. В моем сознании я как будто существовал всегда, — я обнимаю ее, и она прижимается ближе, проводя рукой по моему животу.

— Сколько вас находится в вашей голове?

Я делаю глубокий вдох, когда темнота пробегает рябью под моей кожей.

— Только мы вдвоем, — лгу я. — И поверь мне, этого достаточно.

Я не утруждаю себя попытками объяснить это разделение. Отчасти потому, что я сам этого по-настоящему не понимаю, но я также не хочу пугать ее.

Фрагменты, подобные этому, не обладают сознанием. С ними нельзя договориться, и, кажется, я не в силах остановить этот.

Ее пальцы танцуют ниже по моему животу, пока она не начинает играть с линией моих спортивных штанов.

— Как это все работает? Я имею в виду, с тобой и с ним… Ну, с тобой и им... Разве вас не бывает больше? Я думала, у пациентов с ДРИ (Прим.: Диссоциативного расстройства идентичности) бывают сотни альтеров.

Я откладываю компьютер, притягиваю ее к себе, запускаю пальцы под ее рубашку и играю с ней, проводя пальцами по ее спине.

— Вот насколько я силен. Обычно различные изменения у пациентов с ДРИ составляют то, что называется системой. Я и есть система, или, по крайней мере, раньше был ею. Несколько раз за все время моего существования, когда появлялся фрагмент, я контролировал его и душил, прежде чем он мог вырасти в разумное существо. Я — все, что нужно этому телу, Саммер. И когда я заберу то, что осталось от Микаэля, его тоже не будет.

Ее губы приоткрываются, как будто она хочет что-то сказать, но не делает этого.

Ее колени сжимают мой торс, а зрачки расширяются.

— Как ты заставляешь их замолчать? Я имею в виду другие изменения.

Я прикусываю нижнюю губу.

— Я вырываю им языки, — говоря это, я, конечно, улыбаюсь ей.

Она ахает.

— Линкольн… как ты это делаешь?

Я пожимаю плечами.

— Ножом... хотя я предпочитаю использовать бритвенные лезвия. В переносном смысле, конечно, поскольку они не настоящие люди. Но боль, которую они испытывают, реальна, и для меня все это кажется очень реальным. Иногда я бываю нежен, но с особенно упрямыми мне приходится прибегать к крайним мерам. Результат, однако, всегда один и тот же. Они замолкают.

Хотя... это тоже не совсем так. Все они являются частью системы: я просто нашел коробку, чтобы поместить их в нее, так что мне не нужно их слышать.

Она тяжело сглатывает.

— Ты и с настоящими людьми так поступаешь, или это только с Микаэлем?