Я снова смотрю в зеркало и наконец не нахожу в отражении и следа той девчонки, которой себя помню. Передо мной — растрепанная, только что кое-кем хорошо оттраханная женщина. А где-то за этими стенами спрятана девушка, но я не поднимаю тревогу.

Я включаю душ, увеличивая температуру настолько, насколько это возможно, позволяя пару скапливаться вокруг меня. Я сажусь на пол, как ребенок, и делаю глубокие очищающие вдохи, позволяя теплу наполнять мои кости, пока вся ванная наполняется густым паром.

Через несколько минут моя голова начинает тяжело клониться вперед. Внезапно в тумане раздается слабый скрипучий звук. Я с трудом поднимаюсь на ноги и прищуриваюсь, чтобы прочитать сообщение на зеркале. Туман постепенно рассеивается, позволяя мне прочесть сообщение ясно, как будто оно было написано ясно как день.

Привет, красотка...

Мое дыхание сбивается, когда тень окутывает меня, и маска из дерюги смотрит на меня через зеркало.

Я резко разворачиваюсь и смотрю ему в лицо. Слабый писк вырывается у меня, когда я смотрю на него. На нем только боксеры и маска. В остальном он идентичен мужчине, рядом с которым я только что спала, тому же мужчине, который обнимал меня десять минут назад.

Часть меня хочет позвать Линкольна, как будто он просто спит в соседней комнате и может прийти спасти меня.

— Микаэль, — шепчу я, и единственным звуком становится слабое капанье воды рядом с нами в комнате, которая в остальном полна пара.

Он медленно кивает, и я замираю, с трудом сглатывая, поскольку мое горло сжимается. Он наклоняет голову в ответ, его взгляд скользит к моей шее, затем вниз по обнаженной коже под ней. Моя крошечная грудь вздымается от учащенного дыхания, когда я стою перед ним, полностью обнаженная. Он спокоен, когда смотрит на меня хищным взглядом, который заставляет меня извиваться и гореть.

— Страх действует на тебя так чертовски сексуально, — говорит он. — Я мог бы умереть, наблюдая, как ты кричишь, и мне этого никогда не было бы достаточно.

Я ненавижу себя за удовольствие, пронзающее меня до глубины души. Стыд смешивается с удовольствием, когда я смотрю на человека в тени, который разрушил мою жизнь.

С огнем в глазах я тянусь к его маске. Он останавливает меня, сжимая мои руки, и только по этому действию я понимаю, что Линкольн полностью отрезан от мира. Даже их руки кажутся другими.

— Я хочу видеть тебя, — шепчу я. — Я заслуживаю видеть тебя, Микаэль.

Его грудь вздымается, когда я снимаю маску с его лица. На меня смотрит не Линкольн Кеннеди, и эти глаза не прозрачные.

Я открываю рот, когда смотрю в них, и что-то шокирующее смотрит на меня в ответ. Что-то такое невинное и чистое. Такое реальное. Его зрачки расширяются, как будто он может ясно видеть меня, и его глаза блестят.

Глаза Линкольна не блестят, и теперь я теряюсь в догадках, у кого эти полупрозрачные глаза, которые я продолжаю видеть. Теперь я уверена, что там прячется третья сущность.

Должно быть.

Мои руки находят его щеку, мои пальцы слегка ласкают, когда я провожу ими по его переносице и губам, как будто мне нужно исследовать каждую его частичку. Он хватает меня за руку, и мои глаза не отрываются от его, когда я опускаю наши руки к своей груди, давая ему разрешение прикоснуться ко мне.

Его рука сжимается вокруг моей плоти, и мои соски твердеют, несмотря на жар.

Его губы растягиваются в улыбке, и он кажется почти мягким, таким я его и помню. Его руки всегда были мягкими, даже если его слова были резкими.

— Тебе это нравится? — я спрашиваю его, его голова так близко к моей, что наше дыхание смешивается.

Он не отвечает, но облизывает губы, когда другой рукой находит мою талию, и это именно то, чего он хочет.

Я помню… Все те ночи, когда он всегда начинал с моей груди, прежде чем переходить к другим местам. Сейчас он смотрит на меня почти по-мальчишески.

— Ты можешь прикасаться ко мне, Микаэль, — шепчу я ему в щеку. — Где захочешь. Я принадлежу тебе так же сильно, как и ему. Ты можешь делать со мной все, что захочешь.

Я действительно это только что сказала? Это то, чего я хочу? Или это контроль разума, который они имеют надо мной?

Он нежно касается моего соска большим пальцем. Он сжимает и играет с ним, и от его улыбки у меня мурашки бегут по коже. Огни снова мигают, как будто он тоже может ими управлять.

— Мило, что ты думаешь, что мне нужно твое разрешение. — усмехается он, на его губах играет ухмылка.

Одним быстрым движением его рука находит мое горло. Время, кажется, останавливается, когда он поднимает меня и швыряет в зеркало.

Стекло слегка трескается, и его пальцы начинают сжимать мою шею. Я не могу дышать, мои легкие сжимаются, а перед глазами мелькают маленькие огоньки. Затем он резко останавливается...

— Ты не хочешь, чтобы я делал то, что я хочу, — угрожает он, и его лоб встречается с моим.

Его руки снова становятся медовыми, и он гладит меня по щеке.

— Потому что я хочу убить тебя, черт возьми.

Я качаю головой.

— Нет, Микаэль. Не хочешь.

Его глаза сверкают, железная хватка снова превращается в мягкую ласку.

— Я совсем не такой, как Линкольн, красотка. И ты ничего не знаешь о том, чего я хочу.

Мое сердце трепещет от его голоса. Это первый раз, когда он по-настоящему заговорил со мной — угрозы смертью не считаются, и то, что он назвал меня красоткой, тоже.

Он недооценивает, насколько я его понимаю. Линкольн не хозяин... он. Он архитектор, стоящий за всем этим. Я видела Микаэля в Линкольне, но я не вижу никакого Линкольна в Микаэле. Он был здесь все это время.

Я поднимаю ногу, так что мое бедро касается его. Дразню его, дразню. Возвращаю себе некое подобие контроля и достоинства, хотя я отчаянно нуждаюсь в нем.

Я смотрю на него снизу вверх, и он смотрит на меня в ответ с мягким мальчишеским выражением лица.

— Это все, что ты видишь, когда смотришь на меня? — я спрашиваю его. — Только смерть и ничего больше. Я понимаю, почему Линкольн делает то, что он делает, но какова твоя цель, Микаэль? Почему ты всегда прячешься?

Его губы кривятся, глаз подергивается, и он отступает.

— Сложно назвать это прятаньем, когда тебя подавляют.

На мгновение его глаза начинают заволакиваться, как туман, и я ахаю, глядя на это завораживающее мерцание, прежде чем оно снова исчезает. Он по-прежнему так хорош собой, но его манеры сильно изменились. Почти... нормальный. Как будто он обычный двадцатидвухлетний парень, а не какое-то нестареющее существо. Несмотря на его жажду разрушения или тот факт, что он прячется за сверхъестественной академической личностью, он всего лишь молодой человек. Тот, от кого отказалось общество, и тот, у кого так много эмоций, что он не знает, как с ними справиться.

— И это все, чем я являюсь для тебя, физическим проявлением смерти твоей матери?

Его тело содрогается, и он бьет кулаком по зеркалу всего в двух дюймах от моей головы, разбивая то, что осталось от стекла. Я задыхаюсь от того уровня гнева, который исходит от него, и зажмуриваюсь, когда осколки стекла попадают мне в лицо и шею, а изрядный кусок зеркала падает в раковину внизу.

Грохот такой громкий, что отдается эхом и сотрясает комнату.

Кажется, что время остановилось, когда моя кровь стекает по моему лицу, а его кровь сочится из костяшек пальцев. Слезы жгут мне глаза, но я не смею пошевелиться. Теперь его руки сжимают осколок стекла, и это все, что ему нужно, чтобы прикончить меня, и прямо сейчас все, что я чувствую, — это чистый и абсолютный ужас. И жар...

Скользкий жар ударяет мне между ног, когда я дрожу под ним.

Я стою перед ним, стараясь не двигаться, осознавая, что я голая, а вокруг меня осколки стекла.

Мы смотрим друг на друга сквозь пар.

Проходят долгие секунды, и он любуется кровью, капающей из осколков на моей коже, и, наконец, говорит:

— Месть.

Я втягиваю воздух и моргаю, глядя на него.

— Что?