Вена на моей шее пульсирует.

Что он собирался с ней сделать? Почему он в ее комнате?

Я осматриваюсь, мои глаза, наконец, привыкают к свету. Это помещение совсем не похоже на спальню ее детства, где я навещал ее несколько раз в год, когда мог. Если бы это зависело от меня, я бы навещал ее чаще, но расстояние было решающим фактором.

Так где же мы теперь, милашка? Взрослая такая.

Деревья на улице отбрасывают длинные тени на стены маленькой спальни и сводчатые потолки. Кажется, что все в этом месте принадлежит другому времени и другой реальности. Единственные постоянные — это открытое окно и хорошенькая девушка, спящая напротив меня.

Ярость, вспыхивающая внутри меня, тоже знакома. Так много ярости. Ее волна почти поглощает меня.

Мое внимание привлекает ее гладкая шея и грудь, которая поднимается и опускается в такт ее драгоценному дыханию. Как будто ждет меня.

Член напрягается, воскрешая память о нашей последней встрече. Мое последнее воспоминание — о ней, о нас.

Если это возможно, она стала еще красивее, чем была раньше, и я ненавижу ее за это. Я ненавижу ее идеальное лицо. Такое безупречное.

В моих чувствах сейчас преобладает болезненная эрекция.

Саммер шевелится во сне, и я по инерции двигаюсь к ней. Прикоснуться. Убить. Пока невидимая нить не оттянула меня назад.

Вот и он... Мне было интересно, когда я почувствую его. Мои инстинкты кричали мне действовать, посылая через меня электрические разряды, постоянное напоминание о том, что я не полностью контролирую свое тело.

Линкольн долгое время контролировал ситуацию — я могу судить по непривычности своих чувств. Мышцы крепче, кости крупнее. Как будто эластичность моей кожи не соответствует моим движениям.

Так почему же я сейчас не сплю?

Саммер. Меня разбудила Саммер.

Теперь я вспоминаю, когда он увидел ее в городе всего день назад. Я резко проснулся при виде нее. Мое сознание затопили воспоминания — его воспоминания. Моя отчаянная потребность в ней разбудила меня, ошеломила и ожила. Должно быть, поэтому он здесь: он, должно быть, скучает по ней так же сильно, как и я.

Когда мы увидели ее, я на секунду вырвался вперед, взяв под контроль свое тело, прежде чем он остановил меня.

Это было умно. Если бы прошло две секунды, начался бы хаос. Началась бы резня.

Я закрываю глаза, заново переживая воспоминания, которые преследуют меня. Воспоминания кружатся в моей голове. Воспоминания, от которых я не могу избавиться.

Кровь. Слезы. Резня.

Я стал свидетелем убийства моей матери.

Все воспоминания, которые заставили меня понять, что я больше не могу жить.

Прохладный ветерок дует мне в лицо, напоминая, что я больше не сплю. Я был счастлив в темноте: там было блаженство.

Теперь она разбудила монстра.

Я выхожу из темного угла ее комнаты и подхожу к ней. Я годами наблюдал за ней в таком состоянии, на темной периферии ее жизни. Восхищаясь ее красотой и одновременно мечтая содрать с нее кожу.

Ей нравится спать в темноте, кромешной тьме, как младенцу, с открытым окном, приглашая смерть в свою комнату.

Она спит так крепко и выглядит умиротворенной, как будто ей на все наплевать. Как будто у нее нет гребаной совести, потому что она такая гребаная лгунья.

Я восхищаюсь тем, как ее бледное лицо расцветает под небольшим потоком лунного света, который она излучает своей красотой, отчего ее белые волосы переливаются.

Она кажется застывшей, как будто воздух не проходит через ее легкие. И все же, на мой взгляд, в ее видении смерти она никогда не была так прекрасна.

В моем животе образуется узел, когда ее легкие расширяются. Я злюсь на нее за то, что она просто дышит, за то, что она просто существует.

Нежным движением я опускаюсь и осторожно провожу пальцами в дюйме от ее лица. Воздух между нами становится плотным.

Мне знаком каждый изгиб ее тела, каждое мрачное выражение лица, которое, как она думает, никто другой не замечает. В течение многих лет мы жили в щелях ее жизни, в самых темных уголках, которые она не могла видеть. Мы наполнили ее душу, даже если она этого не осознавала, заполняли ее разум ядом.

Я лезу в карман, и вытаскиваю маленький острый предмет. Я не могу удержаться и играю с лезвием, маневрируя им.

Кровь застилает мне зрение.

Я пробирался к ней с тех пор, как она была маленькой, всегда зная в глубине души, что в конце концов убью ее. Желание всепоглощающее, превосходящее мою любовь к ней. Он — единственное, что удерживало меня от того, чтобы зарезать ее.

Он — единственная причина, по которой она не была полностью запачкана. Он не позволил мне прикоснуться к ней.

Я расслабляюсь и дышу, не позволяя ему взять над собой контроль, даже когда он пытается вырваться вперед. Мы осознаем друг друга, когда сталкиваемся лицом к лицу — так было всегда. Но когда он полностью контролировал ситуацию, все казалось мрачным. Я все еще был там, наблюдая как отдельное существо, но я был парализован. Я наблюдал за всем, что он когда-либо делал.

В тот день, когда я лег спать, я полностью контролировал ситуацию, пока не расслабился, и с тех пор я ничего не помню.

Но сейчас ощущения другие. Я чувствую его, как будто мы одно целое, и инстинктивно знаю, чего он от меня хочет.

Он может быть сильнее, умнее... старше. Но его увлечение ею граничит с безумием, даже больше, чем мое. Сегодня вечером он, должно быть, просчитался, потому что я полностью контролирую ситуацию. Впервые за очень долгое время я могу дышать.

И мне это действительно чертовски нравится.

Она неглубоко дышит, издавая те же сладкие всхлипы, которые всегда издает во сне.

Кажется, что этот момент был несколько секунд назад, а не столько лет, сколько, я подозреваю, прошло.

Я отчетливо помню это. Целый час я не мог отвести от нее глаз, пока меня поглощали боль и мучения. После многих лет кипящего гнева я достиг критической точки, и мне нужно было уничтожить ее.

Я прикрыл ее рот и нос рукой, ее тело дергалось с каждым мгновением, пока я перекрывал доступ кислорода в ее легкие. Я держал ее так, сдерживая эти вздохи, пока ее тело увядало подо мной, ожидая, когда она умрет.

В конце концов, ее тело обмякло, и руки потянулись к моему лицу. Царапая, натягивая и дергая тканевую маску. Это не было отчаянным царапаньем, которого можно было бы ожидать от умирающего человека.

Она хотела меня видеть.

Её тело и разум сдались мне, а моя рука коснулась её мягкой груди. Я наклонился, коснулся ее губами, коснулся маской её мочки уха.

— Красивым девушкам не следует спать в темноте, — прошептал я. — Это место, где прячутся монстры.

Ее когтистые руки замерли, а тело напряглось в ответ. Она не двигалась и не кричала, хотя я отчетливо видел, как белки ее глаз сверкали от света в окне.

Она уставилась прямо на меня… впервые она смогла увидеть меня. Моя раздробленная сущность проявилась через ее видение моей маски.

Ее сердцебиение выровнялось. Ни единого всплеска, пока я наслаждался ее мягкой, податливой плотью под моими пальцами. Все, что она могла сделать, это приоткрыть губы и смотреть на меня, не мигая.

Я сдернул одеяло, обнажив ее гибкое тело. Ее ноги раздвинулись, позволяя мне скользнуть между ними, когда она обхватила меня бедрами.

Я вписывался в нее, как последний кусочек головоломки.

Я наклонился, поцеловал ее в шею и прикусил мочку уха, а рукой скользнул между ее ног, и я просунул пальцы между тканью ее нижнего белья, дразня ее клитор, прежде чем медленно снять с нее трусики.

Из ее маленькой щелки текло, как я и предполагал.

Я расстегнул молнию на штанах, прижался к ней своим членом и трахал ее медленно, с любовью. И мне нравилось, какой тугой была ее киска, когда я входил в нее.

Кровь на простынях после этого заставила мое сердце и голову раскалываться. Я никогда не видел ничего прекраснее. Я действительно любил ее.