Я не могу этого отрицать.

— Дай мне посмотреть на тебя, — мягко говорит он. — Я скучаю по твоему хорошенькому личику и этим нежным ножкам.

Те самые, которыми я так крепко обнимала его два года назад.

Думаю, нет ничего плохого в том, чтобы показать ему мое лицо, поскольку он его уже видел. Он явно уже знает, как я выгляжу, поэтому я поворачиваю телефон, кладу его на бедро так, чтобы камера была направлена на меня. Мои щеки горят, а он, конечно же, выключил камеру.

— Такая чертовски красивая, — шепчет он, и мою кожу покалывает. — И посмотри, как ты уже возбуждена. Твои щеки становятся розовыми, только когда ты волнуешься. Поверни камеру. Теперь покажи мне свои ноги, малышка.

Малышка… Он никогда не называл меня малышкой.

Я скриплю зубами.

— Я так не думаю, придурок, и я, блядь, не волнуюсь. Это действительно ненормально, и ты не имеешь права называть меня ласкательными именами.

— Поверни свой телефон, Саммер, — говорит он леденящим роботизированным голосом. — Я хочу посмотреть, во что ты одета. Поверь мне, ты же не хочешь меня разозлить.

Я разеваю рот, когда мой желудок начинает скручиваться, а комната кружится вокруг меня.

— А теперь, красотка, сделай это, пока я не отрезал твой отвисший язык. Ты же не голая. Я не думаю, что это большая просьба.

Я сжимаю губы, и он снова смеется. От этого механического звука у меня по спине пробегают мурашки. Как только я поворачиваю камеру, мое головокружение проходит.

Слова легенды, и вот как он говорит со мной.

Слава богу, я не голая.

Я переворачиваю камеру и поднимаю ее, демонстрируя свои подтянутые ноги под платьем, которое теперь задралось еще выше на бедре. Он спокоен, ужасающе спокоен, и мое сердце учащенно бьется. Я не уверена в том, что он делает за пределами объектива камеры.

Его дыхание становится глубже.

— Приподними платье еще немного.

Хватит. Хватит игр. Хватит поддразнивай.

— Послушай… Кем, черт возьми, ты себя возомнил? Ты исчезаешь на годы и ждешь, что я сделаю все, о чем ты попросишь. Я больше ничего тебе не покажу, пока ты не скажешь мне, кто ты.

Я выключаю камеру. Он меня больше не видит. Я должна повесить трубку, заблокировать его и, по крайней мере, сообщить об этом в академии. Теперь у меня более чем достаточно улик, чтобы засадить его в тюрьму на долгие годы.

Но я этого не делаю. Я пока не могу заставить себя сделать это. В предвкушении того, что он собирается сделать дальше, у меня что-то шевелится между ног. Я хватаюсь за голову и тяну себя за волосы, пытаясь сопротивляться огромному удовольствию, зарождающемуся внутри меня.

Я сглатываю, дышу и жду, когда он что-нибудь скажет, пока мое тело вибрирует.

— У тебя же палка в заднице, не так ли, детка?

— Что?

Я делаю вдох, снимая напряжение с головы, и опускаю руки к животу.

— Ты всегда была такой заносчивой, Саммер.

Он знает обо мне всю правду, а я о нем ничего.

— Ну и что, что я такая? — язвлю, наконец обретая дар речи в разговоре с этим подонком. — Я стою гораздо большего, чем быть чьим-то развлечением по вызову. Тебе придется придумать что-нибудь получше этого. Тебе придется заслужить меня.

Он отключает приложение или что-то еще, что он использует для искажения своего голоса. Его голос звучит глубоко и мрачно, и так знакомо, что у меня перехватывает дыхание.

— Я собираюсь вытащить эту палку из твоей задницы и заставить тебя трахнуть себя ею. И как только ты начнешь умолять о моем члене, потому что в твоей киске будут занозы, я собираюсь трахнуть твой грязный рот.

Мое сердце бьется, и жар проникает прямо в мою киску.

Я сажусь прямо и подтягиваю ноги, прикрывая рот рукой. Мой желудок скручивается сам по себе. Никто, и я имею в виду, что никто никогда так со мной не разговаривал. Телефон падает на пол с глухим стуком. Я хочу убежать, но мне некуда идти. Это самое безопасное место для меня.

И всё же тьма за окном сгущается — словно его злой дух витает снаружи и наблюдает за мной. Я смотрю на телефон, затем закрываю глаза. Меня рвёт всухую, тело цепенеет, зрение расплывается. Наконец-то моё тело отреагировало должным образом. Напуганное до смерти, как котёнок.

Этот голос… я знаю этот голос. В каждом сне я слышала его, чувствовала его, переживала его. Это не шутка. Это не какой-то парень со странной влюбленностью, пытающийся пригласить меня на свидание.

Он касался моих самых уязвимых мест, разговаривал со мной во сне, заставлял меня переживать разные вещи. И это в том возрасте, когда я была просто невинной и сбитой с толку. Он заставил меня фантазировать о вещах, о которых не должна мечтать ни одна девушка. Он долгое время преследовал меня, говорил мне такие отвратительные вещи, такие неправильные...

И это привело к тому, что я влюбилась в него.

Из трубки доносится мрачный смех. Искаженный, жестокий и невероятно сексуальный голос.

— Хотел бы я видеть твое лицо прямо сейчас. Каким румяным, должно быть, покрылись эти хорошенькие щечки. Не волнуйся, красотка, мы только начали. Прежде чем я закончу, ты будешь умолять снять с тебя одежду для меня.

Требуется мгновение, чтобы взять себя в руки, обрести голос, которым я так уверенно владела всего несколько мгновений назад.

Я прерывисто выдыхаю.

— Так кто же ты тогда? Ты Безликий?

Пауза.

— С чисто физической точки зрения, я не могу быть Безликим, если ты об этом думаешь. Ему было бы лет сорок, в зависимости от того, о ком именно речь. Разве я по голосу звучу настолько старо? Я не ровесник твоего отца, Саммер.

У меня кружится голова, в горле пересыхает, когда слова оседают во рту, как пепел, при упоминании моего отца.

Этот намек не ускользнул от меня.

Воспоминание заполняет мой мозг, то, что было на периферии с тех пор, как я попала сюда.

Лицо. Мальчик на несколько лет старше меня, сидит напротив меня, пока мы едим наше обычное воскресное жаркое. Мое сердце замирает, и меня охватывает тошнотворное чувство.

Я не могу вспомнить, сколько мне было лет — воспоминания мимолетны. Он был старше, это все, что я помню, но годы стерли детали.

Мой отец сказал, что хочет, чтобы этот мальчик прочувствовал, счастливый семейный ужин, потому что он потерял свою собственную семью. Он был таким незначительным, что я больше никогда о нем не вспоминала.

Я почти уверена, что это был не Линкольн, хотя в том парне было что-то от него. Линкольн появился в жизни моего отца позже. Да и тот мальчик был робким, совсем не таким, как Линкольн сейчас. Отец часто работал с трудными подростками, помогал им справляться с травмой. Возможно, сирот, с которыми он занимался, было несколько.

Он не смотрел на меня весь ужин. Моя мама пыталась заговорить с ним, но он отвечал только односложно, опустив глаза и передвигая вилкой еду по тарелке. Правда, он украдкой поглядывал на меня. Я только раз посмотрела ему в глаза, и у меня начался зуд. Что-то в нем было не так.

Он провел ночь в гостевой спальне, и больше я его никогда не видела.

Я вдруг чувствую себя очень грязной.… Моя кожа начинает зудеть при мысли о том, что мой безымянный монстр — этот мальчик.

Как же его, черт возьми, звали?

Микаэль… Я думаю, это был Микаэль.

Я слышу его знакомое дыхание на другом конце провода, как будто он ждет, что я его о чем-то спрошу.

— Я спал, Саммер, — наконец говорит он, а я не могу разгадать его загадки. — Вот где я был.

Спал. Я спала, когда он прошептал мне это в первый раз, и все последующие разы. Это всегда начиналось в состоянии, когда я не могла пошевелиться. Я была беспомощна, мое тело было парализовано, как будто я находилась между сном и бодрствованием.

Должно быть, той ночью он прокрался в мою комнату и наблюдал за мной. Потом, спустя годы, он нашел способ проникнуть в дом, и по мере того, как я становилась старше, он становился смелее. Его шепот стал более напряженным.