Она явно старалась сменить тему. Быстро и неуклюже. Интересно. Очень интересно.

— Прощайся, Лука, — сказал я, делая голос нейтральным, но неумолимым. — Видишь, с ней всё в порядке. Цела и невредима. Под моей защитой.

Лука кивнул, но его взгляд, когда он смотрел на Эллис, был полон такой тоски и преданности, что это становилось почти неловким. И тут Эллис вдруг метнулась к туалетному столику, открыла маленькую шкатулку и достала оттуда аккуратно сложенный листок пергамента, перевязанный простой ленточкой.

— Ваша светлость, — обратилась она ко мне, и в её голосе прозвучала робкая, но настойчивая просьба. — Я бы хотела передать письмо. Для моей сестры, Лоры. Позволите мне отдать его Луке? Он сможет доставить.

Я вздохнул с видом человека, которого отвлекают по пустякам.

— Эллис, в этом нет необходимости. Мы тоже не будем здесь задерживаться дольше, чем нужно. А Лука на словах передаст твоей сестре, что с тобой всё в порядке. Этого достаточно.

— Вы не понимаете! — Вырвалось у неё, и в глазах блеснули слёзы. Не от страха, а от отчаяния. — Моя сестренка… она совсем юна. И каждый день, что меня нет рядом, она сходит с ума. Она наверняка уже не верит никому. Но мой почерк она знает. Она узнает мою руку. Ей станет легче, если она увидит эти слова, убедится, что это действительно я пишу и что я… что я жива и думаю о ней.

Лука вступился, его голос прозвучал тихо, но твердо:

— Лора очень боится, ваша светлость. Я видел это, когда уезжал. Она была… как тень. Я бы хотел хоть немного её утешить.

Они оба уставились на меня. Два пары глаз, одни карие, полные мольбы, другие простые и честные, полные решимости помочь. Ну конечно. Моё слово было решающим. Они оба это знали. И я знал, что если бы я отказал и оставил их наедине даже на минуту, они бы все равно провернули это. Она уговорила бы его, он бы спрятал письмо. Так что лучше позволить это открыто, под моим контролем. Так я останусь великодушным правителем в её глазах, а не тираном.

Я медленно кивнул, делая вид, что уступаю с неохотой.

— Хорошо. Передай.

Эллис чуть не прыгнула от радости. Она протянула сверток Луке, и он взял его с такой бережностью, будто это была не записка, а священная реликвия. Он спрятал его за пазуху, возле кармана, где лежал отравленный клинок. Ирония ситуации была почти поэтичной.

Затем Лука склонился в почтительном поклоне — сначала передо мной, а затем, после секундного колебания, и перед Эллис. Да, видимо, статус моей фаворитки уже изменил их отношения. Пропасть между простым слугой и женщиной принца возникла даже в его простом сердце.

— Счастливого пути, Лука, — тихо сказала Эллис, и в её голосе снова дрогнуло. — Береги себя. И передай Лоре… что я очень скоро буду дома.

— Обязательно, — пробормотал он, не поднимая глаз. Потом повернулся и быстро, почти бегом, вышел из покоев, как будто боясь, что я передумаю.

Дверь закрылась. Звук его шагов затих в коридоре. Теперь он отправится в путь. Выполнит свою миссию. И, если всё пойдет по плану, вернется в Лоск с вестью, которая должна поднять на ноги моего отца.

В комнате воцарилась тишина. Я остался с ней один. Она стояла посреди комнаты, обхватив себя руками, и смотрела на дверь, за которой исчез её друг. На её лице была грусть, но и облегчение.

Я наблюдал за ней. За этой странной, хрупкой, невероятно сильной девушкой, которая только что выпросила у меня милость и получила её. Она повернулась ко мне, и в ее глазах я увидел благодарность. Чистую, без примеси страха.

— Спасибо, — прошептали её губы.

И в этот момент я понял, что позволил ей сделать нечто большее, чем просто передать письмо. Я позволил ей сохранить связь с тем миром, из которого она пришла. С сестрой, с Бэтти, с Лукой. Я не отрезал её от корней полностью. И, странным образом, это не делало её слабее в моих глазах. Это делало её… настоящей. Не просто куклой в дорогом платье, а человеком с прошлым, с любовью, с тоской.

Я подошел к ней, и она не отпрянула. Я взял её подбородок в свои пальцы, заставив посмотреть на себя.

— Он дорог тебе.

Она кивнула, не отводя глаз.

— Он как брат. Мы выросли вместе.

— Хорошо, — сказал я, отпуская её. Это было всё, что мне нужно было знать. Брат. Не соперник. Брата я мог принять. Брат не представлял угрозы. Брат мог быть даже полезен, как оказалось.

— Теперь тебе не о чем беспокоиться, — сказал я.

Она взглянула на меня. Глаза огромные, тёмные, мокрые. В них был немой вопрос. О Джероме. О войне. О той паутине, в которой мы оба запутались. Она хотела правды.

Но я не собирался её давать. Зачем? Чтобы увидеть, как в этих глазах поселится липкий страх? Чтобы она начала вздрагивать от каждого шороха, читая заговор в каждом взгляде придворного? Нет. Она была слишком… маленькой для этого. Слишком хрупкой. Я вытащил её из грязи, и я не позволю этой грязи до неё добраться снова. Её мир должен оставаться простым: тёплая комната, моё присутствие, покой. Всё остальное моя работа.

Я наклонился ближе. Она не отпрянула. Просто замерла, готовая принять всё, что я решу с ней сделать. Эта покорность, рождённая из доверия, жгла мои внутренности.

— Столько лет, — сказал я, и слова вышли тише, чем я планировал. Я поднял руку. Она прикрыла глаза, ожидая грубости. Но я лишь коснулся щеки. Кожа под пальцами была тёплой, влажной от слёз. — Прямо под моим носом. И я не видел.

Мои пальцы сами нашли её волосы. Мягкие, шелковистые. Я откинул прядь, и ладонь легла ей на голову. Глупый, успокаивающий жест. Я погладил её по волосам, как погладил бы испуганного зверька.

— Такой милый, смелый мышонок, — прошептал я.

Она вздрогнула под моим прикосновением, но не убралась. Смотрела на меня снизу вверх, полностью сбитая с толку. Не понимала. И слава Озону. Пусть не понимает. Пусть просто чувствует себя в безопасности.

Я наклонился и прикоснулся губами к её лбу.

— Отдохни, — приказал я, и голос снова обрёл привычную твёрдость.

Я развернулся и ушёл, не оглядываясь. Пусть думает, что случилось. Пусть гадает. Мне нужно было планировать следующий ход против Эйгара, контролировать ситуацию с наёмником, готовиться к отъезду.

Коридор встретил меня ледяным сквозняком. Шаги эхом отдавались от полированного льда стен. Но мысли, вопреки всему, возвращались в ту комнату. К её лицу под моей ладонью.

Никогда. Никогда в жизни мне не хотелось так просто… оберегать кого-то. Все остальные, бесконечная череда придворных дам, искавших милости, это было развлечение. Спорт. Взаимовыгодный обмен. А тут… Чувствам не прикажешь. Они приходят, как стихия, и сметают все доводы рассудка.

Она никто. Поломойка. Если я вернусь в Лоск и заявлю, что хочу её, это будет верхом нелепости. Насмешка для двора, ярость для отца, позор для династии.

Но я сжал челюсти, ощущая знакомую, железную уверенность в себе, пропитавшую меня до костей. Я наследник Лоска. И я беру то, что хочу. Всегда. И мне плевать на условности и чьё-то мнение. Если я хочу её, значит, она будет моей. На моих условиях. В моём мире.

А пока что я хочу, чтобы она была жива. Цела. Спокойна. Чтобы её глаза не тускнели от страха перед заговорами, в которых она всё равно ничего не смыслит. Я огражу её от этого знания, как ограждаю от сквозняка. Спрячу за собой, как за щитом.

Мы вернёмся домой. И там… там я разберусь. С отцом. С двором. С её местом рядом со мной. Я найду способ. Потому что я уже решил. Она моя. И ничто, ни усмешки глупцов, ни протокол, ни даже её собственное, простое прошлое, не помешает мне ею владеть.

Мысли снова холодно и чётко выстроились в ряд. Сначала Эйгар. Затем дорога. Потом Лоск. И везде, на каждом этапе этого пути, она будет рядом. Под моей защитой. Под моим контролем. Моя красивая, нелепая, завоеванная тайна.

* Бархат *

Я устал. Та усталость, что въедается в кости не от физической нагрузки, а от постоянного напряжения ума, от необходимости каждую секунду быть настороже. Ночь опустилась на ледяной дворец, втянув в себя последние отблески солнца на зубцах. В моих покоях было тихо, если не считать потрескивания поленьев в камине и далекого завывания ветра за толстыми стенами.