И мир взорвался.

Карета резко дернулась и остановилась с таким скрежетом, что меня бросило вперед. Я вскрикнула, хватая за сиденье. Принц, до этого полу-дремавший, мгновенно пришел в себя. Его глаза стали острыми, как лезвия. Он посмотрел на меня с непониманием на долю секунды, а затем с холодной ясностью.

— Сиди здесь. Не выходи. Не шуми, — отчеканил он, и его голос не терпел возражений. В следующее мгновение он уже выскочил наружу, захлопнув за собой дверцу.

И тут до меня донеслись звуки. Не крики, а короткие, резкие окрики. Лязг металла о металл — резкий, сухой, страшный. Приглушенный стон.

На нас напали.

Страх, который затих за последние часы, вернулся с утроенной силой. Он сковал горло ледяной рукой, сжал лёгкие. Я прижалась спиной к стенке кареты, обхватив себя руками. Мне хотелось кричать, но звук застревал внутри. Я боялась выглянуть в окно. Боялась увидеть.

Бой снаружи длился недолго. Может, минуту. Может, две. Потом наступила тишина. Гробовая, неестественная тишина, нарушаемая только завыванием ветра.

Никто не стучал в дверь. Никто не звал. Принц не возвращался.

Прошла ещё минута. Две. Молчание давило на уши, становилось невыносимым.

Я не могла сидеть здесь, как мышь в ловушке. Я должна была узнать, что случилось. Хотя бы выглянуть.

Дрожащими руками я отодвинула тяжелую занавеску на своем окне и припала к стеклу.

Первое, что бросилось в глаза — алая кровь. Яркая, ужасающе живая на фоне белого, нетронутого снега. Её было много. Не лужа, а целые размазанные полосы, будто кто-то волочил что-то тяжелое. Мой взгляд скользнул дальше.

Два тела в плащах стражников. Маркус и Вильям. Они лежали неестественно, один навзничь, с широко открытыми пустыми глазами, уставленными в свинцовое небо, другой скрючившись. Кровь окрашивала снег вокруг них. Кучер… его не было на облучке. Я отважилась выглянуть чуть дальше и увидела его сапоги, торчащие из-под колеса нашей же кареты. Он не двигался.

И ещё… повозка с припасами была отцеплена и оттащена в сторону. Одна из наших лошадей, та, что была слева, лежала на боку. Её могучий бок судорожно вздымался, из открытой раны на шее сочилась алая пена. Она ещё была жива, но её дыхание — хриплое, прерывистое предсмертное клокотание. Вторая лошадь исчезла.

Ни принца, ни нападавших, ни… Луки.

Карета стояла посреди лесной дороги, брошенная, без лошадей, без защиты. Внутри мгновенно стало холодно. Та магическая теплота исчезла вместе с принцем. Ледяной воздух просачивался сквозь щели, обжигал лицо.

Что мне делать? Паника поднималась комом в горле. Я была одна. В глухом лесу. С мертвыми телами вокруг. Принц исчез. Его либо убили и утащили, либо… он сбежал? Нет, не могло быть.

Инстинкт велел оставаться в карете, но это была стальная ловушка на колесах. Здесь меня нашли бы первым делом.

Я, преодолевая оцепенение, открыла дверцу и вывалилась наружу. Холодный воздух обжег легкие. Запах крови и снега смешался в тошнотворный коктейль. Я осторожно, стараясь не смотреть на мертвых стражников, подошла к раненой лошади.

Её большие, темные глаза смотрели на меня с немым вопросом и страданием. В них отражалось мое собственное отражение — бледное, перекошенное ужасом лицо в дорогом платье. Мне стало невыносимо жаль это прекрасное, сильное животное, ставшее разменной монетой в чужой игре.

— Тише, тише, маленькая, — прошептала я, опускаясь на колени в снег, не обращая внимания на холод и на дорогой шелк. Я протянула руку, погладила её горячий, вздрагивающий бок. — Всё будет хорошо.

Слёзы, которых я боялась, прорвались наружу. Они текли по моим щекам, горячие и соленые, капали на окровавленный снег. Это были слёзы не только за лошадь. Это были слёзы за всю эту нелепую, жестокую неразбериху. За убитых людей, которые всего лишь выполняли приказ. За разрушенную хрупкую надежду, что всё образуется.

Почему? Почему напали на королевскую карету? Кто посмел? Разбойники? Но они бы ограбили карету, а она была нетронута. Враги короны? Тогда где тело принца? Или… или это было целенаправленное нападение на него? Похищение?

И где Лука? Его тела не было среди мертвых. Он сбежал? Его взяли? О, Великий Озон, пожалуйста, только не это.

Я осталась сидеть на снегу рядом с умирающим животным, бессильная и совершенно одна. Лес вокруг молчал, будто притаился, наблюдая. Ветер шелестел голыми ветвями, насмехаясь над моей беспомощностью.

Куда идти? Что делать? Ждать, пока кто-то ещё придет? Но кто? Другие разбойники? Дикие звери?

Лошадь вздрогнула в последний раз и затихла. Её глаза остекленели.

Я осталась одна среди мертвых в белой, безмолвной пустоши. И страх сменился всепоглощающим одиночеством и ожиданием такой ужасной кончины. Где же ты, принц?

* Прах *

Время потеряло смысл. Оно тянулось, как смола, холодное и липкое. Я сидела в остывшей карете, прижав колени к подбородку, и смотрела в одну точку на стене напротив. Дрожь шла изнутри, мелкая, неконтролируемая, леденящая кости сквозь тонкий шёлк платья. Плащ еле согревал. Я уже не плакала. Слёзы замерзли, превратились в ледяные осколки, которые резали при каждом вдохе.

Я смирилась. Это был тихий, пустой акт. Я провела всю жизнь в ожидании удара, и вот он настал — не плеть хозяйки, а бескрайнее, равнодушное безмолвие леса. Меня бросили. Меня забыли. Или сочли не стоящей того, чтобы забрать. Я была как эта карета — бесполезный, брошенный снаряд в чужой войне. Я ждала, когда холод закончит то, что начали разбойники. Или когда придут волки. Или когда просто перестанет биться сердце от страха и безнадёжности.

И вдруг, скрип. Резкий, громкий в этой мертвой тишине. Дверца кареты дернулась и распахнулась.

Я вскрикнула, инстинктивно отпрянув в угол, зажмурившись.

— Эллис.

Голос. Его голос. Низкий, хрипловатый, но живой. Я открыла глаза.

В проёме двери, на фоне бледного зимнего неба, стоял он. Принц Каэл. Его лицо было бледнее обычного, на щеке темнел свежий кровоподтек, а дорожный кафтан в нескольких местах был порван, и сквозь разрывы виднелась тёмная ткань рубашки. Он дышал немного чаще обычного, и в его стальных глазах, обычно таких холодных, я увидела напряжение. Не было ни злобы, ни раздражения. Была острая, сосредоточенная оценка ситуации. Он смотрел на меня, будто проверяя — цела ли.

Затем, не говоря ни слова, он сбросил с себя свой тяжелый, подбитый мехом плащ и накинул его мне на плечи. Он был похож на тот что у меня, только более теплый и большой. Ткань пахла кожей, холодным воздухом, дымом и металлом, что могло быть кровью. Но главное, она несла невероятное, почти живое тепло. Тепло его тела? Или его магии? Плащ обволакивал меня, как горячая ванна в покоях принца, прогоняя ледяную дрожь до самых костей.

— Эллис, ты как? — Спросил он, и в его голосе прозвучала редкая, почти неуместная забота.

Я замерла. Мой мозг отказывался обрабатывать это. Он вернулся. Он накинул на меня свой плащ. Он спрашивает, как я.

— Я… я в порядке, Ваша Милость, — прошептала я автоматически, пальцы вцепляясь в теплую подкладку плаща. И тогда, движимая жгучим, неотложным любопытством, которое пересилило страх, я осмелилась. Я задала вопрос. Первый вопрос с момента нашей встречи в коридоре, когда он велел мне бросить тряпку.

— Что случилось?

Он отвел взгляд, осматривая окрестности быстрым, военным взглядом. Его лицо стало жестким.

— Разбойники. Хорошо организованные. Не простой сброд. Напали, убили стражу и кучера, угнали одну лошадь и повозку с припасами. — Он сделал короткую паузу. — Я догнал их. И убил всех.

Он произнес это так просто, так буднично, как будто говорил о том, что расписался в бумагах. Ни тени сожаления. Ни тени триумфа. И в этой простоте было больше ужаса, чем в самых страшных историях Бэтти.

Но это объясняло лишь часть. Не объясняло главного.

— Я не знаю, как же теперь нам быть и куда идти, — пробормотала я, больше для себя, оглядывая брошенную карету, мертвых лошадей, пустую, заснеженную дорогу.