Он опустил взгляд. Его пальцы, всё ещё сжимающие мою руку, дрогнули.

— Я должен был спасти принца Джерома, — сказал он тихо, почти шёпотом.

Я замерла.

— На самом деле, — продолжал Лука, не поднимая глаз, — они с братом не были в ссоре. Принц Джером играл роль. Для короля Эйгара. Всё это было…

Он не закончил. Но я уже поняла.

Всё это было ложью.

Его руки, подхватившие меня и понёсшие к пропасти. Его шепот у самого уха: Ты ненужный свидетель.

Игра. Спектакль. Театр для одного зрителя - короля Зимы.

А Каэл… Каэл знал. Знал, что Джером сделает это. Знал и позволил этому случиться. Позволил, чтобы меня вынесли на балкон, чтобы я летела в ледяную пустоту, чтобы моя жизнь висела на волоске от его магии.

Он спас меня. Да. Но только потому, что это было частью плана. Частью его великой, холодной, безупречной игры.

Сердце рухнуло куда-то вниз, в ту самую пропасть, из которой он меня вытащил.

Весь мир рухнул. Всё встало на свои места.

Я не нужна принцу. Никогда не была нужна. Взгляды, прикосновения, и даже поцелуй, всё было ложью. Игрой, частью расчёта. Ещё одним ходом в партии, где я была пешкой.

Пешкой, которую жалко потерять, потому что она полезна. Которую защищают, потому что она нужна для победы.

А на что я надеялась?

На что, глупая, наивная, ничтожная поломойка, надеялась, когда позволяла себе верить в сказку? Когда стояла в его объятиях и думала, что это настоящее? Когда шептала ему о своей любви, как последняя дура?

Кто я такая?

Ответ всегда был один. Никто. Пыль. Прах, который он по какой-то неведомой прихоти поднял с пола, использовал и теперь, когда спектакль подходит к концу, готовится стряхнуть с лацкана своего камзола.

Всё произошло так, как было нужно принцам. С самого начала. И самое страшное, я даже не могла на них злиться. Потому что они никогда не обещали мне ничего другого. Я сама придумала эту сказку. Сама поверила в неё.

— Эллис? — Голос Луки донёсся откуда-то издалека, приглушённый, встревоженный. — Эллис, что с тобой? Ты побледнела…

Я посмотрела на него. На его честное, простое лицо. На глаза, полные тревоги и нежности. Он тоже играл свою роль. Он тоже был пешкой. Но он хотя бы знал об этом. И выбрал это сам.

— Ничего, — сказала я. Голос прозвучал ровно, чуждо, будто говорил кто-то другой. — Всё в порядке.

Он не поверил. Я видела это по тому, как сжались его челюсти, как дрогнули пальцы, всё ещё сжимающие мою руку.

— Эллис, — начал он, — я не знал, что тебе не сказали. Я думал… я думал, принц объяснил тебе. Я не хотел…

— Ты не виноват, Лука, — перебила я. — Ты сделал то, что должен был. Мы все сделали то, что должны были.

Я высвободила свою руку из его ладони.

— Мне, наверное, пора.

Он хотел что-то сказать, но я уже отвернулась. Сделала шаг. Второй.

Коридор тянулся бесконечной ледяной лентой. Свечи в стенных канделябрах горели ровно, не мигая. За каждым поворотом меня ждала новая правда, новая ложь, новый удар.

В моей груди больше не билось сердце. Там, под рубиновым платьем и тяжёлым ожерельем, поселилась пустота. Та самая, что ждала меня на дне пропасти.

Я шла к тронному залу, где он ждал своего свидетеля.

Я шла, чтобы в последний раз сыграть свою роль.

А потом… потом всё закончится. И я наконец узнаю, останется ли от меня хоть что-то после того, как с меня сдерут этот красивый, чужой костюм.

* Прах *

Лука довёл меня до дверей тронного зала.

Огромные, тёмные, инкрустированные перламутром и серебром, они возвышались надо мной, как врата в иной мир. Стражники в ливреях Лоска, я узнала их гербы, замерли по обе стороны, неподвижные и строгие.

— Ты справишься, — тихо сказал Лука. — Я знаю.

Я не ответила. Не могла. Внутри была только пустота и странное, отстранённое спокойствие.

Он толкнул створку.

Свет ударил в глаза. Тысячи свечей, отражаясь в ледяных стенах, дробились на тысячи искр, заливая зал холодным, немигающим сиянием. Я зажмурилась на мгновение, а когда открыла глаза, поняла: этот свет не скроет ничего.

Тронный зал Королевства Зимы был похож на сердце гигантского айсберга. Высокий, уходящий в бесконечность сводчатый потолок, стены из полированного льда, в которых, как в зеркалах, множились отражения. В центре, на небольшом возвышении, пустовал трон - ледяное кресло с высокой спинкой, увенчанной острыми, как клыки, пиками.

Сейчас на нём никто не сидел.

Вдоль стен, на длинных скамьях из тёмного дерева, расположились советники Зимы. Я узнала их по серебристо-белым одеждам и холодным, бесстрастным лицам. Некоторые что-то записывали, склонившись над тяжёлыми фолиантами. Другие просто слушали, сложив руки на коленях.

За отдельным, длинным столом сидели послы. Я различала гербы Лоска, Солярии, ещё нескольких королевств, названий которых не знала. Их лица были напряжены, взгляды цепки.

А на скамье напротив трона, окружённый стражей с обнажёнными мечами, стоял король Эйгар.

Я едва узнала его. Не было ни горностаевой мантии, ни тяжёлого плаща из серебристого меха. Простая тёмная одежда, серая, как зимнее небо. Руки скованы цепью, тонкой, изящной, но неумолимой. Лицо его было спокойно, но в глазах, устремлённых куда-то в пустоту, я увидела то, чего не замечала раньше: ледяную, вековую усталость человека, который слишком долго верил в то, что его падения никогда не случится.

Я прошла вдоль стены, стараясь не привлекать внимания. Пальцы скользили по холодному камню, подол платья тихо шелестел по полу. Лука остался у дверей. Я села на самую крайнюю скамью, в тени одной из ледяных колонн, и только тогда позволила себе поднять глаза.

Я увидела его сразу.

Принц Каэл сидел в первом ряду, рядом с отцом. Король Лоска, я видела его лишь издалека, на торжественных церемониях, был грозным не смотря на седину и величественным. Он не вмешивался, не перебивал. Просто слушал, положив ладони на набалдашник тяжёлого меча, возгружённого между колен.

Рядом с Каэлом сидел Джером.

Я смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни гнева, ни страха, ни даже обиды. Только тупую, ноющую пустоту. Он был частью плана. Они оба были частью плана. А я…

— Господин Вейл, — голос глашатая прозвучал под сводами, как удар хрустального колокола, — вы можете продолжать.

Я перевела взгляд на человека, стоящего перед советом.

Он был немолод. Седые волосы, глубокие морщины у глаз, сгорбленная, словно под непосильной ношей, спина. Дорогой, но скромный камзол тёмно-синего бархата, без вышивки, без украшений. Траурный.

Господин Вейл. Отец Элеонор.

— Я уже говорил и повторю снова, — голос его дрожал от сдерживаемой, вымороженной боли. — У меня не было и нет никаких связей с Солярией. Мой род происходит оттуда, да. Но мы подданные Лоска. Верные подданные. И моя дочь…

Он запнулся. Сглотнул. Пальцы, лежащие на трибуне, побелели.

— Моя дочь прошла отбор как все. Училась этикету, танцам, языкам. Мечтала стать достойной женой наследного принца. Она не была заговорщицей. Не была убийцей. Она была просто девочкой, которую убили в чужой игре.

Он замолчал. В зале стало тихо — так тихо, что я слышала, как потрескивают свечи в ледяных канделябрах.

— Я даже не прошу наказания для виновных, — произнёс он наконец с горечью. — Я прошу только правды. Чтобы имя моей дочери не носило больше ту грязь, которой её облили посмертно.

Члены совета переглянулись. Кто-то сделал пометку в свитке. Кто-то кивнул, бесстрастно, будто принимая к сведению погоду за окном.

— Благодарю вас, господин Вейл, — произнёс председатель совета, сухой старик с лицом, изрезанным морщинами, как ледник трещинами. — Ваши показания приняты.

Вейл поклонился и отошёл. Его место у трибуны занял другой человек — высокий, темноволосый, в одеждах, расшитых золотыми нитями. Посол Солярии.