Она подняла на меня глаза. В них стояли слёзы, но она не позволяла им упасть. В них была ненависть. Чистая, немедленная, отчаянная ненависть. Мне было почти приятно её видеть. Ненависть это уже чувство. Это уже не пустота и не страх. С ненавистью можно работать. Её можно направлять. Контролировать.

— Я понимаю, Ваша Светлость, — прошептала она, и каждый слог давался ей с усилием. — Я сделаю то, что должна.

— Вот и умница, — кивнул я. — А теперь пойдем. Тебя, наверное, уже ищут. Помни: улыбка. Всегда улыбка. Для всех.

Я снова предложил ей руку. Она взяла её.

Мы вернулись к фонтану. Компаньонка тут же прильнула к ней, забрасывая тревожными вопросами. Я отпустил руку Элеонор, поклонился.

— До вечера, моя леди.

Она сделала реверанс, не глядя на меня.

Я ушел, оставив её там, у фонтана, с разбитым сердцем и ненавистью в глазах. Отлично. Теперь я знал. Моя невеста не просто испуганная кукла. Она проблемный актив с эмоциональной привязанностью на стороне.

Это нужно было держать под контролем. Очень плотным контролем. И после свадьбы быстро разобраться. Или перевоспитать. Или… найти способ сделать так, чтобы её «увлечение» навсегда перестало быть проблемой.

Свадьба через две недели. Время ещё было. Но его становилось всё меньше.

Знакомьтесь, его светлость - младший принц Джером!

* Бархат *

Вода - это не просто стихия. Это продолжение. Протянутая в мир нервная система. Я чувствую её повсюду: в сырости утреннего воздуха на камнях, в глубоких подземных жилах под замком, в потоках, что бегут по желобам, в крови, что течёт в жилах каждого живого существа в этом зале. Я могу призвать её шепотом, заставить подняться из земли, взять каплю росы и раздуть её в шквальный ливень. Я могу заставить её кипеть или превратить в лед острый, как алмаз. Я могу утопить целую армию в её безмолвных, неумолимых объятиях, не пролив ни капли собственной крови.

Отец доволен мной.

«Чистая сила, сын, — говорит он, глядя, как я в тренировочном зале создаю из ничего водяной смерч, вращающийся со свистом. — Контроль. Точность. Вода — это не огонь, её не бросишь на врага и не сожжешь всё дотла. Ею нужно управлять. Как умный полководец управляет армией. Ты справляешься».

Он прав. Стихии передаются только по мужской линии и только старшему сыну. Благословение и проклятие рода. С моим правлением, уверяют придворные льстецы, Лоск расцветет. Поля будут орошены в засуху, ручьи чисты, а порты свободны ото льда зимой. Народ будет сыт. Это главный козырь. Пока в каждом доме есть тепло в очаге и хлеб на столе, никакой страх не заставит людей поднять настоящий бунт. Отец это понимает отлично. Поэтому он действует так, как считает нужным: жестоко, но эффективно. Он называет матушку заурядной, а всех остальных расходным материалом. Для него мир делится на полезные инструменты и препятствия. Препятствия устраняются.

Сегодня он вызвал меня на аудиенцию. Официально, чтобы обсудить грядущую коронацию.

Я вхожу в Тронный зал. Это сердце власти, высеченное из гордости и страха. Высоченные своды, расписанные фресками, изображающими триумфы наших предков, теряются в полумраке. Гигантские колонны из чёрного мрамора, привезенного с южных островов, уходят вверх, словно стволы каменного леса. Между ними горят факелы в железных раструбах, их отблески скользят по полированному полу из того же мрамора, создавая иллюзию движения, как будто идешь по чёрной, застывшей реке. В конце зала, на возвышении в семь ступеней, стоит трон. Не позолоченное кресло, а массивное, угрюмое сооружение из того же черного камня, инкрустированное серебряными жилками, повторяющими узоры молний. За ним огромное витражное окно, изображающее Великого Озона, благословляющего первого короля Лоска. Когда солнце стоит высоко, свет, пробиваясь через цветное стекло, окрашивает трон и сидящего на нем в багряные, синие и золотые тона, делая его живой иконой. Сейчас, вечером, окно лишь темное пятно, а трон поглощает свет факелов, оставаясь угрожающей чёрной глыбой.

Отец сидит на нем. Не откинувшись, а выпрямившись, положив руки на подлокотники, высеченные в виде голов грифонов. Он в парадном камзоле, но без короны, та надевается лишь для самых торжественных случаев. Его лицо, изрезанное морщинами, как руслами высохших рек, выражает обеспокоенность.

Я подхожу, кланяюсь, не слишком низко, но достаточно почтительно.

— Сын, — его голос, хриплый от возраста и табака, раскатывается под сводами. Он звучит громче, чем есть на самом деле, эхом отражаясь от камня. — Садись.

Он указывает на небольшой стул справа от трона. Я сажусь. Между нами пропасть в два шага и двадцать пять лет жестокого опыта.

— Ты станешь достойным королем, — начинает он без предисловий. Его глаза, цвета потухшего угля, изучают меня. — Сила у тебя есть. Ум есть. Но короны держатся не только на этом. Народ судачит. — Он делает паузу, и уголок его рта дергается в подобии улыбки. — Они уже прозвали тебя Каэлом Жестоким. Слыхал?

— Слыхал, отец.

— Это не худшее прозвище, — продолжает он. — Жестокий. Это предупреждение. Это значит, что тебя боятся. А страх - это уважение в его самой чистой форме. Ты должен взять в свои руки борозды правления твердо. Без сомнений. Без слабости. Огонь мой выжигал сорняки. Твоя вода должна… направлять. Орошать то, что полезно, и топить то, что мешает.

Я киваю, глядя на свои руки. Я и в половину не так жесток, как ты, — думаю я. Если обо мне лишь ходят слухи, порожденные болтовней идиота-брата, то отец в прямом смысле сжигал неугодных. Целые семьи, заподозренные в заговоре. Целые деревни, отказавшиеся платить непомерную дань. Его прозвище «Смелый» он получил после победы над солярийцами. Мало кто знает, как именно была выиграна та война. Как он приказал отравить источники воды в их столице, обрекая на медленную смерть от жажды десятки тысяч женщин, детей и стариков. Победа была тотальной. И кого волнует цена? Историю пишут победители.

И конечно же, мой дорогой отец не подозревает, что как только корона коснется моей головы, первым моим приказом будет не благодарственная речь, а тихий, отданный Грегори приказ. Убрать его. Аккуратно. Без шума. Старый король не переживет радости от коронации сына. Печально, но что поделать. Его методы устарели. Его огонь погас, оставив лишь дым и пепел. Лоску нужна новая эра. Моя эра.

Мы обсуждаем детали, гостей, церемониал, клятвы. Все это скучно и предсказуемо. Он говорит, я киваю. В голове уже строятся планы: кого оставить из его советников, кого убрать, как перестроить налоговую систему, чтобы не вызвать бунта, но увеличить доходы.

После аудиенции я направляюсь на празднество в честь помолвки. Оно проходит в Бальном зале, где море света, музыки и звона бокалов. И скука. Давящая, как свинцовый плащ.

Элеонор сидит рядом со мной на почетном возвышении. Она одета в нечто голубое и струящееся, усыпанное жемчугом. Она картинка. Идеальная, неподвижная, с застывшей на лице улыбкой. Но я вижу, как напряжены её плечи, как белы костяшки её пальцев, сжимающих веер. Она сидит как на иголках. Каждое моё движение, каждый мой взгляд в её сторону заставляет её внутренне содрогаться. Хорошо. Пусть боится. Страх держит в узде.

Моя матушка парит рядом, как изящная, седая птица. Она наклоняется к Элеонор, что-то шепчет ей на ухо. Наверняка очередное наставление о том, как себя вести, что говорить, как улыбаться. Элеонор кивает, улыбка на её лице становится ещё более натянутой. Матушка довольна. Она видит в ней своё послушное продолжение.

Я ловлю взгляд Элеонор. Она быстро отводит глаза, но не раньше, чем я успеваю увидеть в них ненависть, что была в саду. Отлично. Со временем, когда она поймет бесполезность сопротивления, ненависть может переродиться в холодную покорность. А там, глядишь, и в полезную союзницу. Если, конечно, её глупое увлечение не сведет её в могилу раньше.