В полумраке кареты его лицо казалось вырезанным из мрамора. Вся игривость, все тепло мгновенно испарились. Он откинулся на спинку, закрыл глаза, проведя рукой по лицу. Он выглядел смертельно уставшим.

А я… я сидела, закутанная в плащ, и не могла думать ни о чем, кроме одного. Моё лицо, там, где он коснулся его пальцами… оно горело. Но не от грубости. От того, как он это сделал. Это было прикосновение. Мужское прикосновение. Первое в моей жизни.

Он коснулся меня. Он прикрыл меня собой. Он шептал мне в ухо. Он…

Это был спектакль. Жест для посторонних глаз, часть маскировки. Но его губы, холодные от утреннего воздуха, на мгновение коснулись моего виска, когда он наклонялся, чтобы прошептать. И этот мимолетный контакт взорвался у меня в сознании, как солнечный удар.

Я никогда не чувствовала ничего подобного. Никогда так близко не ощущала чужого тепла, чужого дыхания. У служанок иногда болтали о поцелуях, о ласках стражников в тёмных углах. Для меня это были такие же сказки, как истории Бэтти о морях. А теперь это случилось. Со мной. И сделал это принц.

Стыд вспыхнул во мне следом за смятением. Какая же я дура. Глупая, нищая мышь, которой бросили крошку внимания, и она уже дрожит от несуществующего чувства. Он спас не меня. Он спасал свою шкуру, свой трон. Я была просто удобной пешкой в его игре. Пешкой, которую только что поставили под удар королевы.

Он открыл глаза. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь занавески на окнах, его стальные глаза казались тёмными, почти чёрными. Он смотрел на меня, не видя. Потом его взгляд сфокусировался.

— Сними плащ, — сказал он без предисловий. — И капюшон. Теперь можно. Нас не должны видеть извне, но сидеть в этом мешке до первого привала глупо.

Я молча, дрожащими руками, расстегнула застежку и стянула с себя тяжелую ткань. Шёлк платья зашелестел в темноте. Я сбросила капюшон. Холодный воздух коснулся шеи, заставив вздрогнуть.

Он окинул меня оценивающим взглядом, как в своих покоях.

— Неплохо, — пробормотал он, больше для себя. — Сойдет. Главное, не открывай рот без крайней необходимости. И запомни: ты Элеонор. Ты моя невеста. Ты капризна, немного задумчива и очень устала от вчерашнего пира. Вся твоя энергия ушла на то, чтобы уговорить меня на эту поездку. Поэтому сейчас ты молчишь и отдыхаешь. Понятно?

Я кивнула, снова глядя в пол кареты. Ковер здесь был тонким, но чистым.

— Хорошо, — он вздохнул и снова закрыл глаза. — Теперь спи. Или делай вид, что спишь. Дорога долгая.

Карета покачивалась, подпрыгивала на ухабах. Сквозь щели в занавесках пробивались полоски света. Рассвет. Настоящий рассвет, который я встречала, отмывая полы, уже много лет.

Я сидела, не смея пошевелиться, и слушала, как за стенкой цокают копыта коней стражников, как скрипят колеса. Мы покидали замок. Мы покидали Лору. Мы покидали Бэтти. Мы покидали всё, что я знала.

А на моем виске, под грудой спутанных мыслей и страха, всё ещё горело призрачное пятно. Пятно от мимолетного прикосновения.

И я понимала, что это самое опасное из всего, что со мной произошло за эту безумную ночь.

* Прах *

Мозг отказывался собирать мысли воедино. Они отскакивали, как сухие горошины от каменного пола, звонкие, пустые, бессмысленные.

Куда мы едем? Зачем он взял именно меня? Что будет, когда я перестану быть нужной? Жива ли Лора? Догадалась ли Бэтти? Кто помоет галерею?

Последний вопрос был самым абсурдным и оттого самым назойливым. Кто-то же должен драить полы. Хозяйка, наверное, в ярости, что одна из её «бракованных» исчезла. Наверняка думает, что я сбежала, и уже готовит плеть для Лоры, чтобы выбить правду.

Я не имела права задавать вопросы. Это было ясно как день. Я была вещью. Вещью, которую взяли в дорогу, как дорожный сундук или запасное колесо. Молчаливой, покорной, временной вещью.

Я пересчитала всех, кто был в этой авантюре, помимо нас двоих. Два стражника Маркус и Вильям. Тени на конях, призванные охранять и молчать. Кучер, невидимая спина на облучке. И ещё один человек, которого я заметила в суматохе посадки — носильщик, ехавший на облучке рядом с кучером, но его я не разглядела. Четыре пары глаз, которые видели, как «леди Элеонор» села в карету. Четыре потенциальных свидетеля, которых, вероятно, тоже придется как-то устранить, когда спектакль закончится. Или которые были куплены Грегори настолько, что молчание для них важнее жизни.

А я? Я была никем. Пылью, которую на время поместили в бархатную шкатулку. Ирония ситуации была в том, что эта пыль сейчас находилась рядом с самым главным человеком в Королевстве Лоска. Будущим королем, помазанником, носителем магии стихий, о которой шепталась Бэтти. Интересно какой стихией обладает принц?

Это была случайность. Глупая, нелепая, трагическая случайность. Я не была особенной. Во мне не таилось скрытых талантов, как у героинь из сказок Бэтти. Я не могла предсказывать будущее, говорить с животными или прясть золото из соломы. Я была пустой. Пустой сосуд, который можно наполнить любой ложью. И его наполнили именем Элеонор, шелками, историей о влюбленности.

И все же… несмотря на страх, на леденящее предчувствие гибели, внутри что-то ёкало. Что-то упрямое и глупое. Я отправлялась в путешествие.

Не в коридоре от западного крыла к восточному. А в настоящее. За стены. Я увижу не стрельчатые окна, а, возможно, настоящие леса. Услышу не звон бокалов, а пение незнакомых птиц. Даже если это будет последнее, что я увижу в жизни.

Усталость, накопленная за бессонную ночь, навалилась на меня тяжким грузом. Адреналин от смены событий всё ещё гулял по венам, но тело требовало своё. Глаза слипались. Покачивание кареты стало убаюкивающим ритмом. Я боролась со сном, боясь расслабиться, боясь выдать себя храпом или неловким движением. Но в конце концов темнота за веками победила. Я провалилась в тяжелый, беспокойный сон, где полы были бесконечными, а принц смотрел на меня ледяными глазами и приказывал мыть их снова и снова.

Я проснулась от резкого толчка, колесо наехало на камень. Свет в карете изменился. Стал более рассеянным, белесым. Я осторожно приоткрыла глаза.

Принц спал.

Он откинулся в углу, его голова в такт качке слегка покачивалась. Свет, пробивавшийся сквозь занавески, падал на него мягкими пятнами. И я позволила себе наглость. Ту самую, за которую в другом месте и в другое время мне бы вырвали глаза. Я стала его разглядывать.

Вблизи, без маски холодного расчета или игривой небрежности, он казался… молодым. Просто молодым человеком. Его золотые волосы, рассыпались по плечам мягкими, беспорядочными локонами. Длинные ресницы отбрасывали тени на скулы. Губы, обычно поджатые в твердую складку, были слегка приоткрыты. Он дышал ровно, но глубоко. Его веки слегка вздрагивали, он видел сны.

Какие сны? — подумала я. О троне? О потерянной невесте? Или, может быть, о чем-то своем, простом и человеческом? О том, чтобы не быть принцем хотя бы во сне?

Он был прекрасен. Неприлично, несправедливо прекрасен. Как статуя бога, которую случайно наделили теплотой и дыханием. Эта красота была частью его власти, таким же оружием, как магия его рода. Она ослепляла, обезоруживала, заставляла забыть, что за ней может скрываться лед.

Я вспомнила его слова королеве. Такая нежная забота, такая пылкая страсть к невесте. Он играл. Конечно, играл. Но… а если нет? А если он и правда волнуется об Элеонор? Победительнице отбора, той, кого выбрало само королевство, благословил Великий Озон. Может, под этой маской расчета бьется растерянное, испуганное сердце? Может, его больше заботит она, чем трон?

Но тут же внутренний голос, вышколенный годами выживания, язвительно хмыкнул. Глупая мышь. Ты смотришь на волка и думаешь, что он переживает за потерянную овцу. Он переживает, что останется голодным. Трон - это его плоть и кровь. Элеонор всего лишь необходимый атрибут, ключ к нему. А ты… ты грязная тряпка, которой временно прикрыли брешь.