Мне казалось, прошла вечность, наполненная лишь свистом ветра в ледяных арках и биением моего сердца.

Наконец, королева Иветта нарушила молчание, обратившись не к принцу, а к группе слуг, замерших в почтительном отдалении. Её голос был звонким, как удар хрустального колокольчика, и таким же безжизненным.

— Помогите нашим гостям разместиться. Проведите принца Каэла и его спутников в приготовленные покои.

И тут пришла моя очередь. Принц Каэл, ни на секунду не отпуская моей руки, сделал легкое движение, представляя меня.

— Позвольте представить леди Эллис, мою спутницу.

Внутри всё сжалось. Он сказал «спутницу», но по тону, по тому, как он держал меня рядом, всем было понятно истинное положение. Я машинально сделала глубокий реверанс, который оттачивала годами. Склонилась перед этими ледяными богами. Моё платье зашелестело на морозном камне.

Король Эйгар бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд. В нём не было ни интереса, ни презрения.

— Вам необходимо отдохнуть с дороги, — произнес он, обращаясь к Каэлу. — Мы обсудим суть вашего визита за ужином. До вечера.

Это было не приглашение, а декрет. Отдыхайте. Потом поговорим. На наших условиях.

Нас окружили слуги в одеждах из плотной, светлой ткани и меха. Их движения были бесшумными. Я увидела, как принц Каэл отпустил наконец мою руку и слегка наклонился к своему брату. Начался тихий, быстрый разговор. Лицо Джерома было серьезным, Каэл говорил что-то отрывисто, указывая взглядом то на дворец, то на удаляющиеся фигуры короля и королевы. Лука стоял чуть поодаль от стражников Джерома, его взгляд тревожно метнулся ко мне.

Но у меня не было времени что-либо понять или передать. Ко мне мягко, но настойчиво подошла одна из служанок. Молодая, с румяными от холода щеками и светлыми, заплетенными в тугую косу волосами. Она склонилась передо мной — низко, почти так же низко, как я перед королевой.

— Пожалуйте, госпожа. Я провожу вас в ваши покои.

Мои покои.

Я лишь кивнула, вспомнив наказ принца. Молчать. Кивать.

Я молчала всю эту вечность на крыльце. Молчала, пока король говорил с Каэлом. Молчание было моим щитом, моей единственной тактикой. Любое моё слово могло прозвучать нелепо, выдать во мне жалкую поломойку. А я так отчаянно не хотела подвести его.

Я последовала за служанкой, чувствуя, как взгляды стражников и слуг скользят по моей спине. Мы миновали огромные, резные двери из темного, мореного дуба и вошли внутрь дворца.

Тепло встретило нас не мягкой волной, как в Лоске, а сухим, ровным жаром, исходившим, казалось, от самих стен. Внутри дворец оказался не менее величественным, но иначе. Стены были отполированы до зеркального блеска, а вместо гобеленов их украшали гигантские панно из цветного льда — причудливые узоры, замкнутые в прозрачные блоки, подсвеченные изнутри матовым светом. Это было невероятно и пугающе красиво.

Мы шли по длинным, тихим коридорам. Служанка шла на шаг впереди, время от времени оборачиваясь, чтобы убедиться, что я следую. Она не заговаривала со мной. Лишь однажды, указывая на поворот, почтительно произнесла:

— Сюда, госпожа.

И каждый раз, когда она поворачивалась или останавливалась, она кланялась. Легко, привычно. Не раболепно, а с естественной почтительностью, полагающейся знатной гостье. Знала бы она кому кланяется.

Мне было так страшно и неловко, что я боялась сделать неверный шаг, запнуться о собственные ноги, чихнуть слишком громко. Каждый мускул был напряжен. Но я держалась. Впитывала каждую деталь, каждый поворот, пытаясь запомнить путь.

А в голове, поверх страха, стучала одна навязчивая, парадоксальная мысль: Мне кланяются. Мне, Эллис. Кланяются.

Это было самое странное ощущение за все эти безумные дни. Сильнее, чем страх в пещере, сильнее, чем близость принца в карете. Ведь я сама так же, не поднимая глаз, склоняла голову перед каждым, кто был выше меня по положению хоть на йоту. Это было вбито в подкорку, как необходимость дышать. А теперь… теперь всё перевернулось. И от этой неловкости хотелось провалиться сквозь ледяной пол. Я не заслужила этих поклонов. Я их не понимала. Они были частью костюма, который на меня натянули, и сидел он на мне криво и неудобно.

Но я принимала их. Молча. С тем же легким, едва заметным кивком, который я подсмотрела у королевы Иветты. Это была игра. Самая страшная игра в моей жизни. И если для неё нужно было терпеть поклоны и притворяться госпожой — я буду терпеть. Я научусь.

Наконец, служанка остановилась перед высокой дверью, украшенной инкрустацией из перламутра и тёмного дерева. Она отворила её, отступив в сторону, и снова склонилась.

— Ваши покои, госпожа. Если что-то понадобится, дерните за шнур у кровати. Ужин принесут позже.

Я переступила порог. Дверь тихо закрылась за моей спиной.

Я стояла одна. В центре комнаты, которая была больше всей нашей подвальной казармы для прислуги. Камин из тёмного камня уже пылал ровным пламенем, отбрасывая дрожащие тени на стены, обтянутые серебристо-серым шелком. Была большая кровать с балдахином, стол, кресла, туалетный столик с зеркалом. И огромное, арочное окно, выход на балкон, из которого открывался вид на бескрайние, сияющие под солнцем ледяные поля и темные зубцы далеких гор, а внизу виднелась бездна, да такая глубокая что ей не было видно конца. Вид завораживающий и пугающий. Я очень боялась высоты.

Это были мои покои. Пусть и ненадолго.

Я подошла к окну, прижалась лбом к холодному, идеально прозрачному стеклу. Внизу, в отдалении, я увидела небольшую фигуру в кольчуге, стоявшую на посту у одного из боковых входов. Лука. Он был жив, он был здесь. Это давало крошечную опору.

Но что теперь? Вечер. Ужин. Придется выйти. Быть на виду. Играть роль, для которой я не была создана.

Я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут предательски горячие слёзы, которых я не позволила себе на людях. Они были тихими, как и всё, что я делала в этой жизни. Но теперь они были от страха не справиться, не оправдать доверия того единственного человека, кто, хоть и из своих расчетов, но… не бросил меня.

Я так хотела в это верить.

* Прах *

Великий Озон. Если ты меня слышишь… прошу, дай мне сил пройти через это и вернуться к моей сестре. Дай мне не ошибиться. Дай мне быть достаточно умной, чтобы не подвести его. Прошу, присмотри за Лорой. Пусть с ней всё будет хорошо. Пусть она… пусть она поспит хоть раз на мягкой кровати. Настоящей, как эта. И чтобы ей не было холодно.

Я стояла на коленях посреди огромной комнаты, вцепившись пальцами в складки платья. Молитва шла из самой глубины, оттуда, где не было ни притворства, ни принцев, ни королей. Оттуда, где оставалась лишь Эллис, напуганная, молящаяся за свою сестру.

Бэтти рассказывала нам с Лорой о Великом Озоне долгими зимними ночами. Когда в каморке выла вьюга и мороз рисовал узоры на стенах, её тихий, хрипловатый голос создавал целые миры. Она говорила, что Озон не просто бог. Он был когда-то человеком. Или почти человеком.

Легенда, как я её запомнила, была такой.

Было время, которое называют Эпохой Треснувшего Неба. Мир тогда был другим, диким и полным сокрушительных сил, не подвластных никому. Стихии бушевали не как теперь, подчиняясь воле избранных, а свободно, сметая целые народы. Огненные реки стекали с гор, ветра с корнем вырывали леса, земля разверзалась под городами, а океаны поднимались, чтобы поглотить побережья. Не было в этом зверином буйстве ни зла, ни добра, только безразличие древних сил к мелким, хрупким существам, что ютились на поверхности.

Среди этих существ был один. Его имя не сохранилось. Но звали его, говорят, Озоном. Он не был королем, не был могучим воином или магом. Он был… странником. Искателем. Человеком, который хотел понять музыку ветра, язык рек, тайный трепет огня. Он ходил по миру, слушал, учился. И понемногу стал слышать не просто рев, а голоса стихий. В шепоте ручья, в завывании бури, в глухом гуле подземных пластов он различал смысл. Он понял, что стихии не безумны. Они просто… одиноки. Они были могучими, но слепыми детьми вселенной, не знавшими ни границ, ни цели.