Постепенно дыхание принца стало глубже, ровнее. Казалось, он задремал. Осторожно, стараясь не потревожить его, я приподнялась на локте, намереваясь отойти, чтобы дать ему отдохнуть. Но его рука, лежавшая на мне, мгновенно сжалась, мягко, но недвусмысленно удерживая меня на месте.

— Эллис, — его голос был низким, немного хриплым от недавнего напряжения, но совершенно ясным. Он не спал. Он просто был здесь, полностью. Он открыл глаза, и его стальной взгляд нашел меня в полумраке. — Я хочу тебя поблагодарить.

Я замерла, не понимая.

— Тогда в пещере, — продолжил он, его пальцы начали легкое, почти неосознанное движение по моей руке. — Ты ведь спасла меня.

Слова повисли в воздухе, наполненные странной, новой значимостью. Это не было похоже на его обычную речь — расчетливую, полную скрытых смыслов. Это было просто. Честно. Признание долга.

— Да, ваша светлость, — прошептала я. — Но ведь ваш брат…

— Я видел, — его голос стал жестче, холоднее. — Моего брата заключили под стражу. Всё оказалось не так просто, к сожалению.

— Под стражу? — Я не могла скрыть изумления. — За… за меня?

Он покачал головой, но не в отрицание.

— И за тебя в том числе. Но это лишь верхушка айсберга. — Он приподнялся, опершись на локоть, и посмотрел мне прямо в глаза. Его взгляд был сосредоточенным, требовательным. — Расскажи мне, что он тебе сказал. Всё. С самого начала.

И я рассказала. О его извинениях, о его прикосновениях, о его словах. И о том, как всё это в мгновение ока обернулось ледяным ужасом, и о его последнем шепоте у самого уха: «Ты — ненужный свидетель».

Принц слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемым. Когда я закончила, он лишь кивнул, коротко и резко, как будто поставил последнюю отметку во внутреннем списке преступлений его брата.

— Ваша светлость, — начала я снова, робко, чувствуя, как сердце забилось быстрее от смелости того, что я собиралась спросить. — Могу ли я задать вам вопрос?

Уголок его рта дрогнул, почти в усмешке.

— Ты уже задала. Спрашивай.

Я сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями.

— То, что произошло сейчас… между мной и вами… — я запнулась, не в силах найти нужные слова. Было ли это частью маскировки? Импульсом в момент смертельной опасности? Или чем-то… большим?

Он не заставил меня мучиться. Он закончил фразу за меня, его голос стал тихим и невероятно серьезным:

— Часть спектакля? Отчасти да. Это показывает всем, насколько ты для меня важна. Но, Эллис, — он коснулся моей щеки кончиками пальцев, заставляя меня смотреть на него, — я действительно не хотел твоей смерти. Никогда. И сегодня… сегодня я понял, что не могу её допустить.

Его слова, сказанные так прямо, без привычной брони иронии или расчета, взволновали моё сердце. Я могла только кивнуть, чувствуя, как комок подступает к горлу.

— А теперь, — сказал он, откидывая одеяло и поднимаясь с кровати, — давай я отведу тебя в твои покои. Тебе нужно отдохнуть по-настоящему.

— А мы разве не вернемся в Лоск? — Спросила я, следуя за ним и накидывая его плащ, который всё ещё лежал на полу.

Он обернулся, и его лицо снова стало непроницаемым, заговорщическим.

— Возвращение домой пока откладывается. На неопределенный срок.

— Но… как же ваша свадьба? — Вырвалось у меня, и я тут же пожалела, потому что его глаза стали ледяными.

— Свадьба отменена, Эллис, — произнес он четко, отчеканивая каждое слово. — У меня больше нет невесты.

И в этот момент до меня наконец-то начало доходить. Это был не просто побег капризной невесты или дворцовая интрига. Это было что-то огромное. Тёмное. Заговор, в который были вовлечены могущественные силы. И мы с ним оказались в самой его сердцевине. В одно мгновение я поняла, что нас затянуло в такую пучину событий, из которой выбраться будет невероятно сложно. Если вообще возможно.

Он проводил меня обратно в мои покои. Путь казался короче, но теперь каждый темный угол, каждый звук шагов за спиной заставлял меня вздрагивать. Он заметил это и положил руку мне на плечо, и это простое прикосновение снова стало якорем.

У моей двери он остановился. Взглянул на меня долгим, оценивающим взглядом.

— Теперь никто без моего ведома к тебе не пройдет, — заявил он, и в его голосе снова зазвучала привычная, железная воля. — У твоих дверей будет стоять охрана. Круглосуточно. Мои люди.

Я кивнула, чувствуя одновременно и облегчение, и новую гнетущую тяжесть изоляции.

И тогда он добавил последнее. Сказал это тихо, но так, что каждое слово легло на сердце тяжелым, нестираемым клеймом:

— И да, Эллис. Больше не нужно играть роль моей фаворитки.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое нутро.

— Теперь ты стала ею по-настоящему.

Он не поцеловал меня на прощание. Не прикоснулся. Он просто слегка склонил голову, повернулся и ушел, оставив меня стоять на пороге моих роскошных покоев под недремлющим взглядом двух суровых стражников в латах Лоска, которых он, должно быть, вызвал или нашел среди своих верных людей.

Дверь закрылась. Я прислонилась к ней спиной, закрыла глаза.

Фаворитка по-настоящему. И, как ни странно, в этом чудовищном, опасном статусе я нашла горькое, пугающее утешение. Игрушка власти? Возможно. Но теперь я была его игрушкой. И он доказал, что готов разорвать в клочья любого, кто посмеет до этой игрушки дотронуться.

Я медленно прошла к кровати, сбросила с себя его плащ и легла, укутавшись в одеяло с головой. В темноте под тканью я всё ещё чувствовала вкус его поцелуя на губах и слышала гулкий стук его сердца. Невеста мертва. Брат предатель. Возвращение домой откладывается.

А я… я была фавориткой принца Каэла. И это, как я с ужасом и смутной надеждой понимала, было чертовски приятно осознавать. И совершенно невозможно в это верить.

* Прах *

Как же мне теперь быть? Мысли кружатся в голове, как листья в вихре, цепляясь то за ледяной ужас падения, то за жар его поцелуя. Если я буду думать обо всем этом, я сойду с ума. Так не должно быть. Это больше, чем может выдержать мой разум.

Я чуть не умерла. Снова. Сначала тот случай в пещере, от которого содрогается душа, теперь пустота под ногами и ледяной ветер, вырывающий крик. Смерть преследует меня, как тень, с тех пор как я переступила порог его покоев. И самая тягостная мысль — что, возможно, это теперь моя жизнь. Вечный страх, вечная игра, вечная близость к этому могущественному, непостижимому, опасному человеку.

Но хуже страха, хуже этой путаницы в душе — тоска. Острая, физическая тоска по Лоре. По её тихому голосу, по её теплу рядом в холодной постели, по её руке в моей, когда мы шли драить бесконечные коридоры. Она мой якорь и мой причал. Мне нужно с ней связаться. Убедиться, что с ней всё в порядке. Передать хоть каплю той нежности и заботы, что она во мне вызывает.

Я напишу ей письмо. Мы с Лорой умеем читать и писать — редкое сокровище для таких, как мы. Спасибо Бэтти. Вечная благодарность той седой, мудрой женщине с руками, изуродованными ожогами, и сердцем, вмещавшим всю нашу маленькую вселенную.

Когда мы с Лорой, две одинокие, запуганные сиротки, росли в подвалах дворца, Бэтти почему-то сразу решила, что будет о нас заботиться. Не сюсюкать, не жалеть попусту, а именно заботиться. Подкармливать остатками с кухни, штопать наши вечно рваные платья, прятать от гнева хозяйки. И учить. По вечерам, при свете коптящей масляной лампы, она выводила на обороте старой кухонной книги палочки и крючочки — буквы. «Знание, девоньки, — говорила она своим хрипловатым голосом, — его у вас никто не отнимет. Даже если всё забрать, слова в голове останутся».

И только когда мы стали постарше, уже подростками, Бэтти однажды, в особенно тихую и тоскливую ночь, поведала нам свою историю. Настоящую. О том, что у неё был не только сын Лука, но и дочь. Что она родила детей, девочку и мальчика, а вскоре муж, уставший от бедности, выгнал её из дома вместе с детьми. «Лишние рты, — с горькой усмешкой повторяла она его слова. — Самому нечего жрать, а тут трое». Ей пришлось делать страшный, нечеловеческий выбор: кого оставить, а кого отдать в приют, надеясь на милость судьбы. Девочку, рыжую красавицу, которой она дала необычное, красивое имя — Мирабелла, она отдала. А мальчика, Луку, оставила. Потом кто-то забрал девочку из приюта, и больше она ничего о её судьбе не знала. С маленьким Лукой на руках она добралась до столицы и поступила кухаркой во дворец, где и прожила всю жизнь.