Я осторожно высвободил руку и провёл пальцем по её скуле.

— Мирабелла, — сказал я тихо. Она не проснулась, но её губы дрогнули в подобии улыбки.

Мысль, родившаяся где-то в глубине, оформилась в слова раньше, чем разум успел её отфильтровать, проанализировать, отмести как слабость.

— Я не хочу, чтобы кто-то другой видел тебя такой, — прошептал я ей в ухо. — Слышишь? Никто. Эти зелёные глаза, этот испуг, который превращается в жажду… этот стон, когда ты находишь нужную точку… Это моё. Только моё.

Она промурлыкала что-то неразборчивое и прижалась ближе.

Во мне что-то ёкнуло острое, болезненное, почти невыносимое чувство собственности, смешанное с чем-то, что я не мог назвать. Я привык владеть вещами, статусом, вниманием. Но это… это было иным. Я хотел владеть не её телом, а этим. Этой хрупкой искрой подлинности, которую я в ней разжег.

— Я вернусь за тобой завтра, — сказал я уже твёрже, самому себе, миру, судьбе. — Я выкуплю твой контракт у Люсьен. Ты будешь жить в доме, который я для тебя найду. Ты будешь там ждать меня. Только меня.

Она открыла глаза. Сонные, доверчивые, зелёные, как лесная чаща на рассвете.

— Правда? — Прошептала она, и в этом одном слове был целый мир надежды, который она, казалось, давно похоронила.

— Правда, — пообещал я, и в тот миг это была самая чистая правда в моей жизни. Я поцеловал её в лоб. — Спи. Завтра начнётся твоя новая жизнь.

Я ушёл на рассвете, оставив на столике не просто плату, а сумму, в пять раз превышающую обычную. Аванс. Залог. Мои шаги по пустынным утренним улицам были лёгкими, почти воздушными. Я был окрылён. Во мне пела юношеская, неопытная уверенность в том, что мир можно повернуть по своей воле, если очень сильно захотеть. Я планировал в уме: какой дом снять (не слишком роскошный, чтобы не пугать, но уютный), какую служанку приставить (немолодую, строгую, чтобы присматривала), какие платья купить (шёлк, но простого кроя, чтобы подчеркнуть её естественность).

Весь следующий день прошёл в странном, лихорадочном ожидании. Даже на совете я ловил себя на том, что смотрел в окно, отсчитывая время. Каэл что-то говорил об налогах, а я думал о том, какие книги стояли в библиотеке того дома на Тихой улице, и захочет ли она их читать.

Я пришёл в «Бархатные грёзы» ровно в тот же час, что и накануне. Но атмосфера была иной. Мадам Люсьен встречала меня не у входа в зал, а в своём маленьком кабинете. Её лицо, обычно бесстрастное, было напряжённым.

— Месье Жерар, — начала она, не предлагая сесть. — Насчёт девушки… Мирабеллы.

— Я знаю, — перебил я, чувствуя, как глупая, мальчишеская улыбка тянет мои губы. — Я пришёл договариваться о её выкупе. Назовите цену.

Люсьен опустила глаза. Помолчала. Эта пауза была ледяной водой, вылитой мне в душу.

— Её больше нет, месье.

Мир не рухнул. Он замедлился. Звуки приглушились, свет от лампы стал резким, режущим. Я слышал биение собственного сердца — гулкое, мерное, как похоронный колокол.

— Что вы имеете в виду? — Мой голос прозвучал чужим, плоским.

— Произошёл… несчастный случай. Вчера поздно вечером. Другой клиент. Он любил… игры. С удушением. Видимо, переусердствовал. Мы нашли её утром.

Каждое слово было аккуратно отточенным ножом, входящим под рёбра. Игры. Удушение. Переусердствовал. Нашли. Безличные, профессиональные термины, описывающие конец того единственного живого, настоящего, что я только-только нашёл.

Я стоял, не двигаясь. Во мне не было ни ярости, ни крика. Была пустота. Чёрная, бездонная, звонкая пустота, в которой эхом отзывалась её слепая вера: «Правда?»

Мой мир, выстроенный из цинизма, расчёта и красивых, пустых удовольствий, дал трещину и рухнул в одно мгновение. Не из-за потери королевства или власти. Из-за рыжей девушки с зелёными глазами, которая поверила мне на слово.

Я вышел из борделя, не сказав больше ни слова. Люсьен что-то говорила вслед, извинялась, предлагала других девушек… Её голос растворился в рёве той самой пустоты у меня в голове.

Последующие дни прошли как в густом тумане. Я был функционален. Улыбался на приёмах, поддерживал разговор. Но внутри была только сфокусированная тишина. И одна мысль, кристально ясная: этого не должно было случиться.

Я не стал устраивать скандал. Не стал привлекать стражу. Это было бы слишком просто, слишком публично. Это было моё горе. И моя месть должна была быть такой же — интимной, тотальной, единоличной.

Сначала — «Бархатные грёзы». Анонимные доносы о коррупции, нарушении санитарных норм, укрывательстве беглых рабов. Подкупленные чиновники, внезапные проверки. Через месяц заведение закрылось. Мадам Люсьен исчезла из города. Я не испытывал удовлетворения. Это была просто гигиеническая процедура. Стирание с карты места, где всё произошло.

Потом началась охота. На того, другого клиента. Это потребовало времени, денег, сети шпионов, которой я до этого пользовался лишь для мелких придворных интриг. Я узнал его имя. Некий барон Вейланд, богатый, с дурной репутацией, известный своими извращёнными вкусами. Узнал, что после инцидента он укатил в свои загородные поместья.

Я поехал за ним. Один. Без свиты. Под предлогом соколиной охоты.

Нашёл его в его же кабинете, пьяного, самодовольного. Он даже не сразу понял, кто я. А тем более — зачем пришёл. Он что-то лепетал.

Я не стал его слушать. Я не сказал ему ни слова. Никаких обличений, никаких монологов о её зелёных глазах. Это было бы осквернением её памяти, приданием смысла этому мусору.

Я просто убил его. Не на дуэли, не в честном бою. Методично, холодно, без единого лишнего движения. Он пытался сопротивляться, но был медленным и толстым от порока. Мой кинжал нашёл его горло, а потом, когда он хрипел, упав на ковёр, — сердце. Я смотрел, как свет угасает в его маленьких глазах, и не почувствовал ничего. Ни мести, ни облегчения. Только пустоту.

Я просто ушёл. Сел на коня и уехал прочь. На обратном пути, в седле, меня вдруг пробила дрожь, но не от холода, а от осознания.

Я нашёл нечто настоящее. И мир, мой собственный, гнилой, продажный мир, немедленно отнял это у меня, растоптал, превратил в грязную сплетню о «несчастном случае».

И тогда я понял простую истину: если хочешь что-то сохранить, нельзя позволять этому быть настоящим. Настоящее - хрупко. Его можно только контролировать, владеть им, держать на коротком поводке. Любовь, искренность, доверие это слабость. Это мишень. А слабости должны быть либо уничтожены, либо… превращены в оружие. В инструмент контроля над другими.

Мирабелла умерла. Но урок, который она мне преподала своей смертью, был куда ценнее того, что она дала мне жизнью. Он выковал во мне стальную, беспринципную жестокость, которая стала моей сутью и моей защитой.

Я больше никогда не искал настоящего. Я научился создавать его видимость, чтобы манипулировать другими. Я научился находить слабости в других и давить на них, зная, как это больно.

И иногда, очень редко, глядя на какую-нибудь неопытную, дрожащую девушку, я ловил отсвет тех зелёных глаз. И тогда моя ярость, моё желание обладать, уничтожить конкурента или раздавить слабость вспыхивали с новой силой. Потому что это всё, что у меня осталось от той единственной паузы, которая могла стать жизнью. Теперь это было просто топливо для вечной, холодной войны с миром, который отнял у меня мою рыжую нимфу.

И я сделал для себя вывод: я сделаю всё, чтобы тот, кто мне дорог, никогда не почувствовал той окрылённости, что чувствовал я тогда. Потому что за ней всегда следовало падение. А я уже научился падать первым. И подставлять ногу другим.

* Прах *

Язык прилип к нёбу, губы онемели. Слова застряли в груди, смешавшись с трепетом и ужасом. Фаворитка. Звучало как приговор, облеченный в бархат. Красивый, мягкий и удушающий.

Кто я такая, чтобы отвергнуть предложение принца? Никто. Пыль, которую он по какой-то неведомой прихоти не стряхнул с лацкана своего камзола. Но кто я такая, чтобы его принять? Тем более — никто. Я не умею ходить, говорить, дышать так, как положено фаворитке. Я не знала, как быть даже просто заметной. А быть на виду, быть мишенью для чужих взглядов и суждений… От одной этой мысли кровь стыла в жилах.