— Теперь знаешь, — сказал я, вставая и начиная одеваться. — И помни: так бывает только тогда, когда этого хочешь ты. И когда этого хочет твой господин.
Её тело обмякло на бархате, дыхание выравнивалось, но напряжение ещё жило в каждом мускуле, сладкое, разлитое, дрожащее. Я сидел рядом, наблюдая, как свет свечи играет на каплях пота у неё на позвоночнике, на рыжих прядях, прилипших к влажной шее. Она была разбита, но в её разбитости была странная, новая цельность. Как ваза, собранная из осколков мастером, целая, но с видимыми швами.
Моя рука легла на её поясницу, и она вздрогнула, уже не от страха, а от предчувствия. От знания, что за первой волной может прийти вторая. Она повернула голову, и её зелёные глаза, затуманенные, встретились с моими.
Я улыбнулся, проводя ладонью ниже, по крупу, ощущая под тонкой кожей напряжение мышц.
— Ты что, уже насытилась, Мирабелла? — Спросил я тихо. — А ведь я только начал тебя узнавать.
Она не ответила, только прикрыла глаза, и ресницы отбросили тени на щёки. Я наклонился, и мои губы коснулись самой чувствительной точки у основания её позвоночника. Она выдохнула, и в выдохе был стон, долгий, терпкий, полный капитуляции.
— Перевернись, — сказал я, и это не был приказ, а приглашение в новый этап путешествия.
Она послушалась, медленно, с некоторой неуклюжей грацией человека, чьё тело больше не слушается. Легла на спину, и её взгляд снова искал мои глаза — теперь в них читалась просьба, доверие и та самая, невысказанная жажда большего.
Я снова опустился между её ног, но теперь мой путь лежал не к центру, а вокруг него. Мои поцелуи, мои прикосновения языком стали ещё медленнее, ещё более исследующими. Я не торопился. Я изучал её реакцию на каждый миллиметр кожи, на каждый новый угол прикосновения. Она извивалась, её пальцы впивались в мои волосы, не отталкивая, а притягивая.
— Здесь… — прошептала она, когда мой язык совершил особенно смелый круг. — О, пожалуйста… тут…
Это «пожалуйста» снова было волшебным. Оно означало, что она не просто позволяла. Она участвовала. Она вела меня, сама того не понимая, туда, куда я и так собирался.
— Ты хочешь больше? — Спросил я, отрываясь на секунду. Мой взгляд скользнул ниже, к тому запретному, плотно сомкнутому месту, которое даже сейчас, в её полной расслабленности, казалось крепостью.
Она кивнула, закусив губу. Её щёки горели.
— Я… я не знаю. Но хочу. То, что вы делали… я хочу, чтобы всё не заканчивалось.
Эти слова были ключом. Разрешением. Мольбой.
— Шшш, — я приложил палец к её губам. — Расслабься. Я не причиню тебе боли. Я сделаю тебе приятно. Доверься мне.
Я взял флакон с маслом, который всегда стоял здесь, на полке. Аромат миндаля и сандала заполнил пространство между нами. Я согрел каплю между пальцами, а затем начал наносить её, сначала вокруг, массажными, круговыми движениями, затем, с бесконечным терпением, начал работу над самой крепостью.
Она задержала дыхание, её тело напряглось инстинктивно. Я не торопился. Я говорил с ней, мои слова были низким, убаюкивающим гулом.
— Вот так… Дыши, глупая. Чувствуй, как масло согревает. Чувствуй, как ты открываешься. Только для меня. Никто никогда не видел тебя такой. Никто не трогал тебя здесь.
И по мере того как мои пальцы, один за другим, с невероятной осторожностью находили путь внутрь, её сопротивление таяло. Оно превращалось не в пассивность, а в активное, дрожащее принятие. Её тело училось новому ощущению, не боли, а непривычного, шокирующего наполнения.
— Боже… — вырвалось у неё, когда мой палец прошёл глубже. — Это… так странно.
— Хорошо странно? — Спросил я, добавляя ещё немного масла, двигаясь с черепашьей медленностью.
— Да… — её голос был полон изумления. — Очень хорошо. Продолжайте… пожалуйста, продолжайте.
Когда я почувствовал, что она готова, я сменил позицию. Снова помог ей встать на колени, но на этот раз устроил её выше, на краю дивана, подложив подушку под живот. Я стоял на коленях позади. Мои руки легли на её бёдра, лаская, успокаивая.
— Сейчас будет ещё лучше, — пообещал я, и в моём голосе не было ни капли лжи. Я направил себя, уже подготовленного, к новому, тесному входу. — Дыши. И выдыхай, когда я войду.
Она послушалась. На выдохе, медленно, с бесконечным терпением, я начал входить. Это было иным. Более плотным, более требовательным к контролю. Я чувствовал каждую её микроскопическую дрожь, каждое сопротивление, которое тут же сменялось волной расслабления, когда её тело понимало, что это не угроза, а дар.
Когда я был полностью внутри, мы оба замерли. Дышали. Её спина выгнулась, голова упала на сложенные руки.
— Боже мой… — прошептала она, и в её голосе было благоговение. — Это… это всё ещё вы?
— Это всё ещё я, — ответил я, начиная двигаться. Не толчками, а медленными, вращательными движениями, позволяя ей привыкнуть к каждому новому аспекту этого ощущения. — И это всё ещё ты. Но это — ты и я вместе. Так, как не бывает почти ни с кем.
Ритм родился сам собой, неспешный, глубокий, неумолимый. Она быстро поняла его и начала двигаться навстречу, её тело, такое неопытное час назад, теперь находило идеальный угол, идеальный ответ на каждое моё движение. Её стоны стали другими, не испуганными, не изумлёнными, а жадными. Полными осознанного, всепоглощающего желания.
— Да… вот так… — она уже не просила, она требовала, её голос был хриплым от страсти. — Ещё… глубже, пожалуйста… я могу…
Я исполнил её просьбу. Ускорился. Каждое движение было точным, выверенным, направленным на то, чтобы довести её до той грани, где тело перестаёт принадлежать разуму. Я одной рукой обхватил её за талию, прижимая к себе, а другой нашёл ту маленькую, твёрдую точку между её ног, которая заставила её взвыть.
— Любимый… — Слово вдруг сорвавшееся с её губ в порыве наслаждения. — Я… я сейчас…
— Лети, — приказал я ей на ухо, и сам почувствовал, как контроль вот-вот сорвётся, как волна нарастает и в моём собственном теле. — Лети для меня.
Её крик, когда она достигла пика, был беззвучным, лишь судорожный выдох и невероятное, пульсирующее сжатие вокруг меня. Этого было достаточно, чтобы сорвать и меня в пучину, и я позволил себе это, с тихим стоном, зарывшись лицом в её рыжие волосы, чувствуя, как границы между нашими телами окончательно растворяются в едином, горячем катаклизме.
Мы рухнули на диван вместе, сплетённые, тяжёлые, абсолютно опустошённые. Долгое время слышалось только наше синхронное, прерывистое дыхание. Я всё ещё был внутри неё, и ни один из нас не спешил это менять.
Наконец я осторожно вышел, перевернул её на бок, прижал к себе. Она прильнула, как птенец, её тело было лишено всякого напряжения, каждая мышца благодарно расслаблена.
— Ну что, — прошептал я, целуя её в макушку, — теперь кончено?
Она слабо покачала головой, уткнувшись носом мне в грудь.
— Нет, — её голос был сонным, довольным. — Просто… пауза.
Я усмехнулся в темноту. Это был не конец урока. Это была лишь концовка первой главы. А впереди, я знал, будут ещё многие главы этой странной, тёмной и восхитительной книги под названием «Мирабелла». И я с нетерпением ждал возможности их написать.
…Пауза.
Это слово, произнесённое её сонным голосом, сладкое и тёплое, как мёд. Пауза. Не конец. Обещание продолжения. И в этой простой фразе было что-то, что пробило брешь в моей привычной, циничной броне.
Я лежал, прижимая её к себе, и ощущал не просто приятную опустошённость. Во мне бушевало что-то новое, тревожное и пьянящее. Воодушевление. Не от удачной сделки или униженного соперника. От открытия. От того, что я нашёл не просто тело, а… отклик. Чистый, неподдельный, лишённый расчёта. Она не играла в страсть. Она её проживала, с той самой первой неумелой дрожью до этого финального, доверчивого «пауза». И этот отклик был направлен на меня. Не на принца, не на щедрого клиента. На того, кто был с ней в этой комнате.
Её дыхание выровнялось, став глубоким и медленным. Я смотрел на рыжие ресницы, отбросившие тени на щёки, на расслабленный рот. В ней не было ничего от жеманной усталости профессионалки. Была совершенная искренность утолённого желания. И эта искренность была заразной.
