Я таял. Блаженно, полностью. Весь день, весь этот фарс при дворе, холодность Каэла, тяжеловесность отца — всё это растворялось под прикосновениями этой девушки, которая, казалось, и сама не понимала, какую власть обретала.

— Мирабелла, — мой голос был хриплым. — Ты чудесная ученица. Но урок только начинается. Я хочу, чтобы ты сделала мне хорошо. Ты понимаешь, о чём я?

Она замерла на мгновение, её зелёные глаза широко смотрели на меня. Она понимала. Кивнула, едва заметно. И опустила голову ниже.

Её первые прикосновения там, где я жаждал, были неумелыми, робкими. Она словно боялась сделать больно или совершить ошибку.

— Не бойся, моя прелесть, — сказал я, проводя рукой по её волосам. — Ртом… Да, вот так. Медленнее. Озон, да… Ты от природы талантлива.

Она старалась. Искренне, от всей души. Её неопытность не раздражала, а, наоборот, пленяла. Каждым движением, каждым сдержанным звуком она отдавала себя под моё полное руководство. Я шептал ей пошлые, ободряющие фразы, наблюдая, как от них заливались краской её уши и шея.

— Вот так, красавица… Глубже, не бойся. Ты делаешь это так, будто родилась для этого… Да, моя хорошая девочка, именно так…

Это была не просто физическая разрядка. Это был триумф. Абсолютный контроль над другим существом, который давался не силой или статусом, а умением найти ту самую, единственную струнку — неуверенности, желания угодить, жажды одобрения — и играть на ней, создавая музыку полного подчинения.

Она закончила, и в её движениях была та же робкая старательность, что и во всём остальном. Она вытерла губы, её взгляд искал одобрения, а поза — прощения за возможные ошибки.

Я смотрел на неё, чувствуя, как волна удовольствия отступает, оставляя после себя не опустошение, а… предвкушение. Первый акт был прелюдией. Введение в курс дела. Теперь начиналось настоящее.

— На этом ещё не конец, Мирабелла, — сказал я, и мой голос прозвучал мягко, но с той интонацией, что не оставляла сомнений. Я провёл рукой по её щеке, зацепил прядь рыжих волос. — Ты была очень старательна. А теперь я хочу поблагодарить тебя.

Она смотрела непонимающе, её зелёные глаза отражали свет свечей.

— Встань, — приказал я, поднимаясь с кресла.

Она послушно поднялась, всё в той же полупрозрачной сорочке, которая теперь казалась частью её кожи, вторым, смущённым эпидермисом. Я взял её за плечи, мягко, но не оставляя выбора, и развернул спиной к себе.

— Обопрись о край дивана, — прошептал я ей в ухо, чувствуя, как она вздрагивает от моего дыхания. — И не оглядывайся.

Она повиновалась. Её поза была неловкой, напряжённой. Я видел, как дрожали её бёдра, как судорожно сжимались пальцы на бархатной обивке. Эта абсолютная беззащитность, эта отданная на милость поза… она была восхитительна.

Я не стал торопиться. Опустился на колени позади неё. Мои руки легли на её ягодицы, скользнули под тонкий шёлк сорочки, который я медленно, почти ритуально, задрал к её пояснице. Она застыла, затаив дыхание.

— Расслабься, — сказал я, и мои губы коснулись её копчика, оставив горячий след на прохладной коже. — Я не причиню тебе боли. Совсем наоборот.

Я начал с поцелуев. Медленных, исследующих. Вдоль позвоночника, потом ниже, к мягким округлостям. Она издала тихий, похожий на всхлип звук, когда мои губы коснулись особенно чувствительного места у внутренней стороны бедра. Её тело начало понемногу сдаваться, напряжение уступало место трепету.

— Вот так, — одобрил я. — Ты чудесно пахнешь. Свежестью и… страхом. Но хорошим страхом. Страхом ожидания.

И тогда я перешёл к главному. Я прикоснулся к ней языком. Сначала легко, почти невесомо, просто дав почувствовать тепло и влагу. Она вскрикнула коротко, отрывисто, и тут же закусила губу, чтобы не издавать больше звуков.

— Не молчи, — приказал я, не прерывая движений. — Мне нравится слышать твой голос. Он говорит мне, что тебе нравится.

— М-мне… — её голос сорвался на полуслове, когда я нашёл нужный ритм, более уверенный, более настойчивый. — О… Озон…

— Да? — Спросил я, приподняв голову. — Что «Озон», Мирабелла? Говори.

— Я… я не знаю… — она задыхалась, её пальцы впились в бархат. — Это так… странно…

— Странно хорошо? Или странно плохо? — Я снова взялся за дело, добавив немного давления, заставив её выгнуть спину дугой.

— Х-хорошо! — вырвалось у неё, и в этом слове была неподдельная, шокирующая её саму искренность. — Пожалуйста…

«Пожалуйста». Волшебное слово. Оно означало, что контроль перешёл на новый уровень. Она уже не просто терпела или исполняла приказ. Она просила.

Я дал ей то, о чём она просила. Продолжал, пока её ноги не задрожали, пока её стоны не превратились в сплошной, прерывистый поток нечленораздельных звуков. Я чувствовал, как её тело приближается к краю, и в самый последний момент отстранился.

Она ахнула от неожиданности, от неудовлетворённости, которая была острее любой боли.

— Нет… — простонала она, и в её голосе была детская обида.

— Всё в своё время, моя прелесть, — сказал я, вставая. Моё собственное желание было стальным, неумолимым. Я наслаждался её фрустрацией, этой маленькой, жестокой отсрочкой. Она была моей музыкой, и я дирижировал её телом.

Я прижался к ней сзади, чувствуя, как всё её существо вздрагивает в предвкушении. Одна рука обхватила её за талию, прижимая к себе, другая провела между её ног, снова найдя ту горячую, трепещущую влагу.

— Ты готова? — Прошептал я, проводя головкой члена вдоль её промежности, не входя, просто дразня.

Она кивнула, не в силах вымолвить слова.

— Скажи.

— Я… готова… — выдавила она.

— Готова к чему?

Она замерла, сгорая от стыда и желания.

— К… к вам. Прошу…

Этого было достаточно. Я вошёл в неё. Медленно, преодолевая сопротивление, давая ей привыкнуть к каждому сантиметру. Она вскрикнула — не от боли (я позаботился об этом), а от шока полноты, от сокрушительной реальности происходящего.

И тогда я начал двигаться. Не спеша сначала, длинными, размеренными толчками, заставляя её чувствовать каждое движение изнутри.

— Нравится? — Спросил я, кусая её за мочку уха.

— Д-да… — её ответ был едва слышен.

— Как «да»? Скажи правильно.

Она зажмурилась, её лицо было искажено наслаждением, которое она ещё не умела принимать без стыда.

— Мне… мне очень нравится… — прошептала она, и это прозвучало как самое сокровенное признание.

— Вот и умница, — я ускорил ритм, сменил угол, находя то место, которое заставило её взвыть. — Ты создана для этого. Чувствуешь? Ты принимаешь меня так, будто ждала этого всю жизнь.

Её ответом был бессвязный лепет. Она перестала сдерживаться. Её стоны, её одобрительные всхлипы, её повторяющееся «да, да, пожалуйста, ещё» — всё это лилось прямо в моё ухо, горячее и искреннее. Она забыла о своей новой профессии, о том, что это «работа». Она просто чувствовала.

Я довёл её до второго пика, чувствуя, как её тело сжимается вокруг меня в серии судорожных спазмов. И только тогда позволил себе отпустить вожжи, найдя собственное завершение глубоко внутри неё, с тихим, удовлетворённым стоном, который я подавил, уткнувшись лицом в её рыжие волосы.

Мы замерли так на несколько мгновений, связанные, потные, дышащие в унисон. Её спина была покрыта тонкой испариной, сорочка прилипла к коже. Я чувствовал, как её сердце колотится где-то рядом с моим.

Потом я медленно вышел из неё, позволил ей опуститься на диван. Она лежала, не двигаясь, её глаза были закрыты, а губы приоткрыты. На её лице было выражение абсолютного опустошения и удивления.

Я сел рядом, провёл рукой по её волосам.

— Ну что, Мирабелла? — спросил я тихо. — Как ощущения?

Она открыла глаза. В них не было прежней робости. Было изумление. И глубокая благодарность.

— Я… я не знала, — прошептала она. — Что так может быть.

Я улыбнулся. Это была лучшая награда. Не деньги, не услуга. Это — открытие, которое она совершила через меня. Я не просто взял её тело. Я подарил ей новое знание о нём. И теперь это знание навсегда будет связано со мной.