— Чтобы сыграть роль, нужен костюм, — сказал он жестко, повернувшись ко мне с платьем в руках. — Сейчас ты будешь не Эллис. Ты будешь леди Элеонор. А леди Элеонор в лохмотьях не ходит. Поняла? Тебе нужно избавиться от того, чем ты была. Сейчас. Быстро. Пока есть время тебя отмыть, одеть и… научить не ковылять, как раненый павлин.

Он швырнул платье на ближайшее кресло и скрестил руки на груди, ожидая. Его взгляд был непреклонен.

Я смотрела на сверкающее платье, потом на свои грязные, дрожащие руки. «Избавиться от того, чем ты была». Эти слова отозвались во мне глухим, болезненным эхом. Моя старая жизнь, убогая, но знакомая, требовала цепляться за эти лохмотья.

Но глубоко внутри, под толщей страха, шевельнулось вспоминание о Бэтти и историях о далеких морях. И осознание, что это билет на ту самую лодку. Это шанс увидеть, что там, за самими неприглядными стенами дворца.

И пусть это путь к гибели. Но я умру, повидав хоть что-то прекрасное в этом мире.

Принц и... нищенка???

Дорогие читатели, прошу поприветсовать его Светлость, наследный принц Каэл!

* Прах *

Мои пальцы, дрожащие и неуклюжие, только потянулись к завязкам грубого холщового платья, когда его голос остановил меня, резкий и нетерпеливый.

— Подожди. Ты не можешь надеть это, — он кивнул на шелковое платье на кресле, — поверх того, в чем ты есть. Ты же вся в… — он не договорил, лишь брезгливо сморщился. — В моих покоях есть ванна. За ширмой.

Он махнул рукой в сторону дальнего угла комнаты, где за тонкой ширмой из темного дерева с перламутровыми вставками угадывался какой-то силуэт. Ванна. Я знала, что это такое, только понаслышке. Служанки высшего ранга иногда упоминали, как готовили ванны для господ. Это было что-то огромное, как лохань, но из белого, гладкого камня.

— В ней уже есть вода. Теплая, — сказал он, и в его голосе прозвучало странное сочетание: привычная повелительность, но и едва уловимая, уставшая нотка заботы. Как если бы он инструктировал лошадь перед выездом. — Ты можешь помыться сама? Или тебе нужна… помощь?

Последние слова он произнес с явным сомнением, глядя на меня так, будто я была не человеком, а запуганным зверьком, к которому не знаешь, как подступиться. В его вопросе не было ничего непристойного, только практическая озадаченность. Справится ли это создание с такой сложной задачей, как самостоятельное мытье? У меня сжалось сердце от жгучего стыда.

Я закивала, слишком быстро, почти судорожно. Да, да, я могу. Я умею мыться. У нас внизу, в каморках для прислуги, была общая бочка с холодной водой и жесткие мочалки из коры. Это был болезненный, быстрый ритуал раз в неделю. Но я умела.

— Хорошо, — он повернулся к столу, отвлекаясь на бумаги, давая мне призрачную иллюзию уединения. — У нас остался час. Ровно. И мы уезжаем. Так что поторапливайся.

Час. Я метнулась к ширме, спотыкаясь о собственные ноги.

За резной деревянной панелью открылось небольшое пространство, выложенное изразцами с синими узорами. И там стояла она. Не лохань, а произведение искусства. Ванна была выточена из цельного куска молочно-белого камня, который на ощупь казался теплым и гладким. Она была такой огромной, что я могла бы в ней утонуть с головой. Вода в ней действительно была чистейшая, чуть дымящаяся, с легким ароматом хвои. Рядом на низком столике лежали куски мыла цвета слоновой кости, пушистые полотенца, больше и мягче любого одеяла, что я видела, и даже маленькая губка из морской травы.

Я застыла на пороге, пораженная. Это было не для мытья. Это было для ритуала, о котором я не имела понятия.

Я лихорадочно начала срывать с себя одежду. Платье, от которого пахло сыростью. Куски ткани, которые сложно было назвать исподним. Всё это падало на изразцовый пол бесформенными, жалкими грудами. Я стояла перед этой царственной ванной голой, дрожа от холода и смущения, чувствуя себя невиданным, гадким существом, вторгшимся в святилище. Моя кожа под лохмотьями была бледной, почти прозрачной, с синяками старыми и новыми на ребрах и плечах, со следами плетки на спине. Я была костлявой, недоразвитой, как цыпленок без перьев.

Я зажмурилась и шагнула в воду.

Теплота обняла меня с головокружительной, почти болезненной нежностью. Я не помнила, когда последний раз была по-настоящему в теплой воде. Она приняла моё грязное тело безропотно. Я опустилась на дно, чувствуя, как камень мягко поддерживает спину, и на мгновение позволила себе просто закрыть глаза. Это была роскошь, за которую, казалось, придется заплатить жизнью. Но хотя бы этот миг… этот миг был мой.

Потом инстинкт выживания взял верх. Я схватила мыло. Оно скользило в руках, пахло небесами и лавандовыми лугами, запахами, о которых я только слышала в историях Бэтти. Я терла им кожу, с ожесточением, пытаясь стереть не только грязь, но и запах страха, и память об ударах, и само ощущение того, чем я была. Грязь сходила, оставляя на поверхности воды сероватые разводы. Я мылилась снова и снова, пока кожа не начала скрипеть и не покраснела.

Волосы, тусклые и спутанные, я попыталась намылить тем же мылом. Вода в ванне постепенно мутнела, становясь свидетельством моего прежнего существования. Я смотрела на эту воду и думала: вот он, прах моей жизни. Смывается в канализацию замка.

Время летело неумолимо. Я выскочила из остывающей воды, схватила полотенце. Оно было таким большим и мягким, что я могла завернуться в него с головой. Я вытерлась, стараясь не думать о том, что могу оставить следы на этой белизне. Хотя я и отмылась так, как никогда прежде. Потом наступила очередь платья.

Я подошла к креслу, почти благоговейно дотронувшись до ткани. Шёлк был холодным и скользким, как вода, но куда тоньше. Я никогда не держала в руках ничего подобного. Я попыталась понять, как это надеть. У него не было привычных завязок спереди, только какая-то сложная система шнуровки сзади и множество мелких пуговиц. Паника снова подступила к горлу. Я безуспешно пыталась натянуть его через голову, запуталась в складках, чувствуя, как драгоценная ткань вот-вот порвется под моими неумелыми руками.

— Ты утопилась там что ли? — Раздался голос принца из-за ширмы, и в следующее мгновение он вошел.

Я вскрикнула, судорожно прижимая полотенце к груди и беспомощно держа в другой руке ком шёлка. Он увидел меня вымытую, с мокрыми, спутанными волосами, красную от смущения и усилий, и его лицо выразило скорее досаду, чем одобрение.

— О, пустошь. Конечно, сама не справишься, — пробормотал он. — Давай сюда.

Он не стал церемониться. Ловко выхватил у меня платье, встряхнул его, и коротко приказал:

— Брось это тряпье. Руки вверх.

Я, покорная и оглушенная, уронила полотенце. Мне было не до стыда. Стыд был для тех, у кого есть достоинство. У меня его не было. Я стояла перед ним голая, дрожа, пока его быстрые, умелые пальцы управлялись со шнуровкой и пуговицами. Он касался меня только тканью, его движения были безличны и эффективны, как у всадника, седлающего лошадь. Он тянул, поправлял, завязывал. Он стоял так близко что я уловила аромат. От принца пахло свежестью и яблоками. Очень приятно.

— Волосы, — отчеканил он, закончив. — Придется убрать. Вытри-ка их хорошенько полотенцем.

Я повинуюсь, а затем он подошел к туалетному столику, схватил щетку с серебряной спинкой и несколько шпилек. Подозвал меня. Я подошла, глядя в большое зеркало. И замерла.

В зеркале стояла незнакомка. Тонкое, бледное лицо с огромными испуганными глазами цвета корицы. И платье… Платье было волшебством. Оно падало мягкими складками, подчеркивая тощие плечи и узкую талию, которых я у себя не замечала. Цвет ночи делал кожу фарфоровой, а золотистые нити мерцали при свете свечей, как звезды. Это была не я. Это была кукла. Красивая, хрупкая, безвольная кукла в дорогой одежде.