Я чувствую прилив сил. Глубокий, восстанавливающий сон в пещере, хоть и был омрачен неприятным инцидентом, сделал своё дело. Каждый месяц мне необходимо такое погружение — не просто отдых, а перезарядка самой сути моей магии. Без этого я истощаюсь, контроль над водой становится вялым, ненадежным. Но сейчас… сейчас я чувствую её повсюду. Водяные жилы глубоко под землей, потоки в далеких реках, влагу в самом воздухе. Она отзывается на мой зов, готовая подняться, застыть, обрушиться. Я полон энергии. Я готов.

Я смотрю на Эллис. Она открыла глаза. Они похожи на карамельные пирожные, такого же насыщенного цвета. Они встречаются с моими, и в них нет прежнего рабского страха. Есть вопрос. Осторожность.

— Скоро будем на месте, — говорю я, нарушая тишину. Мой голос звучит ровно, уверенно. — В Зиме тебе будет безопасно. Оставайся рядом со мной. Не отходи.

— Да, ваша светлость, — тихо отвечает она. И в этом простом слове, сказанном без тени подобострастия, есть что-то, что заставляет моё сердце сделать странный, неупорядоченный удар.

— И ещё.... – Это решение пришло ко мне спонтанно, но совершенно логично. — Я представлю тебя при дворе как свою фаворитку.

Дорогие читатели, эта глава одна из самых мрачных в истории персонажа. В ней нет романтики или приукрашивания.

Предупреждаю: в тексте присутствуют откровенные и деструктивные сексуальные сцены, жестокость, психологическое насилие и смерть.

Если эти темы могут вас задеть, прошу отнестись к чтению с осторожностью или пропустить эту часть. Содержание предназначено для взрослой аудитории.

* Джером *

Три года назад

*

День выдался утомительным. Ужин с семьей — вечная пытка. Каэл, как всегда, был мрачен и отстранён, словно пережёвывал не дичь, а собственные великие мысли о будущем королевства. Я пустил пару стрел в его сторону, насчёт его недавней ссоры с отцом. Он лишь холодно покосился, а матушка сделала мне незаметный, но жёсткий знак под столом. «Хватит, Джером». Всегда «хватит, Джером». Никогда «хватит, Каэл».

Отец после трапезы задержал меня. Повелел сопровождать в библиотеку. «Послушай, как я буду говорить с послом из Степи, сын. Учись». Я учился. Учился, как он, не повышая голоса, ломал волю человека. Эффективно. Скучно до зевоты. Во всём отце, в его грубых манерах, в его безразличии ко всему, кроме власти и силы, была какая-то унылая, предсказуемая прямота. Как удар кулаком по столу. Шумно, властно, но без изящества.

Мне нужно было изящество. Или хотя бы его иллюзию.

Поэтому я отправился в «Бархатные грёзы», самое дорогое и самое дискретное заведение в городе. Там пахло не дешёвыми духами и потом, а сандалом, воском и деньгами. Там у меня была своя комната. Постоянная. Хозяйка, мадам Люсьен, встретила меня не раболепной улыбкой, а почтительным поклоном, как важного клиента. Мне это нравилось. Здесь я был не «младшим принцем». Здесь я был господином Жераром, щедрым молодым аристократом с изысканным вкусом.

— У нас для вас кое-что новенькое, месье Жерар, — сказала Люсьен, и в её глазах мерцало понимание. Она знала, что я был привередлив. Что мне надоедало однообразие. Что мне нужно было не просто тело, а… спектакль. Вызов.

Она привела пятерых.

Первая — высокая блондинка, холодная, как статуя из мрамора. Слишком похожа на придворных дам, которых я видел каждый день. Скучно.

Вторая — пышная брюнетка с томным взглядом. Слишком очевидно, слишком старательно. Предсказуемо.

Третья — худенькая, с короткими тёмными волосами и дерзкой усмешкой. Возможно, интересно, но в тот день мне было не до дерзости.

Четвёртая — экзотика, с кожей цвета тёмного мёда и чёрными, как смоль, волосами. Красиво. Но чуждо. В тот день я хотел чего-то… родственного по духу. Или того, что я мог счесть таковым.

И пятая.

Рыжая.

Не огненно-рыжая, а цвета осеннего дуба, с медными и золотыми искорками в волосах, уложенных в простую, но небрежно-изящную причёску. Она не смотрела на меня вызывающе. Её взгляд был опущен, но в этой скромности не было трусости. Была… неуверенность. Новизна. Она была одета в сорочку из тончайшего кремового шёлка. Через ткань просвечивали очертания её тела, нежные, неидеальные, живые. Соски, будто две спелые ягоды, темнели под шелком. Она стояла, чуть отставив одну ногу, и эта поза была неестественна, как будто её только что поставили так и сказали «не двигайся». То, что надо. Мне не нужна была профессионалка.

Внутри разгорелось любопытство. Желание не получить услугу, а раскрыть. Научить. Испортить? Нет, скорее, наполнить своими желаниями, своей волей.

— Скажи своё имя, — сказал я, подходя.

Она вздрогнула, подняла глаза. Они были зелёные. Цвета лесного мха после дождя.

— Мирабелла, — её голос был тихим, мелодичным, с лёгкой хрипотцой. Она проговаривала имя, будто впервые слышала его от себя.

— Она, — кивнул я хозяйке, не отрывая глаз от Мирабеллы. Взял её за руку. Кожа была прохладной, пальцы тонкими. Она не сопротивлялась, но и не сжимала мою руку в ответ. Она просто позволяла вести себя.

Моя комната. Не бордельная клетка, а почти что будуар. Тяжёлые портьеры, низкий диван, кресло, мягкий ковёр. Я сбросил в сторону парадный камзол, чувствуя, как вместе с ним спадало напряжение дня. Усталость, приятная, тяжёлая, разливалась по мышцам. Я опустился в кресло.

— Милая, — сказал я, откидываясь на спинку. — Потанцуй для меня.

В её глазах мелькнула паника. Чистая, неподдельная. Она не умела. Она не знала, как. Прекрасно.

— Я… я не очень хорошо… — начала она.

— Я не просил хорошо. Я просил танцевать, — мой голос был мягок, но в нём звучала непреклонность. Приказ, замаскированный под просьбу.

И она начала. Сначала движения были угловатыми, робкими. Она не знала, куда деть руки, как повернуться. Но потом, видимо, отчаявшись, она просто закрыла глаза. И её тело, будто вспоминая что-то давно забытое, начало двигаться само. Плечи плавно описывали круги, бёдра совершали лёгкие, волнообразные движения. Шёлковая сорочка трепетала, прилипая к влажной от нервов коже, обрисовывая каждую выпуклость, каждую впадину. Она не была похожа на куртизанку. Это был танец нимфы, вышедшей из леса и ещё не знающей, что на неё смотрят. Невинный и оттого невероятно соблазнительный.

Жар разлился у меня внизу живота. Усталость уходила, сменяясь острым, живым интересом.

— Прекрасно, — прошептал я. — А теперь подойди сюда.

Она остановилась, открыла глаза. В них теснился страх наряду с облегчением. Она думала, что первое испытание позади?

— Я хочу, чтобы ты раздела меня, красавица. Сделай это медленно.

Она приблизилась на цыпочках. Её пальцы, холодные, дрожа, нашли шнуровку на моих ботинках. Она опустилась на колени, и вид её, склонившейся у моих ног в этом полупрозрачном шёлке, заставлял сердце биться чаще. Она сняла ботинки, аккуратно поставила их в сторону. Её движения обретали какую-то странную, сосредоточенную грацию. Камзол, с его десятком мелких пуговиц, требовал терпения. Она справилась, её дыхание тепло касалось моей шеи.

— Ты делаешь это впервые, — констатировал я, не вопросом, а утверждением.

Она молча кивнула, снимая с меня камзол. Потом штаны. Её щёки горели румянцем, но она не отворачивалась. В её покорности не было унижения. Скорее преданность делу. Как будто она решила выполнить эту задачу лучше всех на свете.

И тогда она начала целовать.

Сначала мои ноги. Её губы, мягкие и неуверенные, касались кожи у лодыжки. Потом поднимались выше, по икре. Каждое прикосновение было лёгким, как перо, и оттого сводило с ума. Она целовала внутреннюю сторону бёдер, и я слышал, как сдерживаю стон. Её волосы, цвета осеннего дуба, рассыпались по моим ногам. Она перешла к рукам, целуя ладони, запястья, внутреннюю сторону локтя. Её движения были лишены похоти профессионалки. В них была лишь невинность, которая возбуждала в тысячу раз сильнее.