Я поднимаю бокал. Музыка смолкает. Все взгляды обращаются ко мне.

— За будущую королеву Лоска! — Провозглашаю я, и мой голос, усиленный магией, звучит на весь зал, чистый и холодный, как горный поток. — За леди Элеонор!

Тысяча голосов подхватывает тост. Гром аплодисментов. Элеонор принуждают встать. Она делает это, едва не опрокинув бокал. Поднимает его дрожащей рукой. Улыбается. Её глаза пусты.

Я смотрю на это море лиц, на этих льстивых, трусливых, алчных людей. Скоро они будут моими. Скоро всё это будет моим. И первым делом я выброшу на свалку самого главного тирана из всех. Моего отца.

А пока… пока нужно доиграть эту комедию до конца. Я оборачиваюсь к Элеонор, делаю вид, что нежно поправляю прядь волос у её виска. Она замирает, как птица в когтях кошки.

— Улыбайся, дорогая, — шепчу я так, чтобы слышала только она. — Для них. Всегда для них.

Арт Короля Вильгельма Смелого и королевы Марии

* Бархат *

Настоящее время

Это создание напротив меня такое напуганное. Оно сидит, закутанное в плащ, стараясь занять как можно меньше места, будто хочет раствориться в обивке кареты. Не смотрит на меня. Дышит так тихо, что я периодически ловлю себя на мысли, проверяя жива ли ещё. Эта безмолвная, всепоглощающая робость… меня это начинает раздражать. И в то же время забавлять. Как будто я везу с собой испуганного лесного зверька, который замер, почуяв запах хищника.

Мои мысли возвращаются к главному. Элеонор. Моя бестолковая, влюбленная в кого-то невеста. Как только мы её вернём, я лично найду того, кто осмелился её похитить или, что более вероятно, с кем она сбежала по своей глупой воле. И убью его. Медленно. Изобретательно. Использую для этого воду, не для быстрой казни, а для долгой мучительной пытки. Пусть почувствует, что значит перечить воле короны.

А саму Элеонор… да, её придется наказать. Жестко. Не физически, разумеется, шрамы на будущей королеве неуместны. Но есть другие способы сломать дух. Изоляция. Унижение. Постепенное стирание всего, что было ей дорого. Она научится послушанию. Она должна.

Грегори, мой верный каменный истукан, уже выследил направление. Королевство Зимы. Логично. Далеко, холодно, непопулярно у наших шпионов. Добираться три дня. День на поиски. Три дня обратно. Идеально вписывается в наш мифический романтический побег. Как раз успею к свадьбе. Пусть все думают, что мы так влюблены, что не смогли дождаться церемонии. Глупо, но романтично. Народ это съест.

А пока… пока у меня на руках эта замена. Эллис. Мы делаем короткий привал. Карета остановилась на окраине небольшой рощицы. Она сидит, не шелохнувшись, ждет приказа выйти, как солдат на посту. Я смотрю на её бледный профиль, на губы, плотно сжатые от напряжения.

Зачем я вообще везу её с собой дальше? Ведь обратно я вернусь с настоящей Элеонор. Эта простушка станет не нужна. Поначалу план был прост и жесток: использовать, а затем избавиться где-нибудь в глуши. Выкинуть из кареты, как ненужный балласт. Но когда я увидел эту маленькую, грязную фигурку с тряпкой в руках, с глазами, полными такого первобытного ужаса, что даже мне стало неловко… Я передумал. Нет, не совесть. У меня её нет. Простой практический расчет. Убийство невинной, пусть и совершенно никчемной, служанки на ровном месте не достойно будущего короля. Это оставляет следы. Эмоциональные, если не физические. А потом Грегори принес досье, оказывается, у этой замухрышки есть досье, пусть и в два слова: «Эллис, поломойка, сестра Лора, общая каморка, Флоренс», я узнал, что у неё есть сестра.

Она не виновата, что попала под горячую руку в момент, когда Грегори объявил о пропаже. Она была просто удобным прикрытием под ногами. Но её испуганные глаза, полные бездонного, немого ужаса, почему-то напомнили мне… Элеонор. Только у этой не было и намека на сопротивление. Только чистая, беспомощная покорность судьбе. Это было… интересно. Как чистый лист. На котором можно написать что угодно.

Я и понятия не имел, что во дворце, под боком, живет такая архаика. Госпожа Флоренс, конечно, молодец. Держит свой цех в такой чистоте и невидимости, что даже я, принц, не подозревал о существовании этого полуподвального уровня рабства. Отец, я уверен, в курсе и одобряет. Эффективно. Дешево. Никаких лишних глаз. Но когда я стану королем такого не будет.

Ладно. Решение созрело. Когда вернемся, я представлю Эллис как личную служанку Элеонор, нанятую во время нашего путешествия. Мол, невесте приглянулась скромная девушка. Это объяснит её появление. А сама Эллис получит свою награду, переход из поломоек в горничные. Для неё это будет как прыжок в рай. Она должна быть благодарна. И молчалива.

— Эй, выходи, — говорю я, открывая дверцу. Холодный воздух врывается внутрь. — Нужно размяться. Засидишься, затекают ноги.

Она послушно выползает, спотыкаясь о подол платья. Первый снег, хрупкий и нежный, уже запорошил дорогу и поля вокруг. Он хрустит под её непривычными туфлями. Она стоит, озираясь, как будто впервые видит мир. Возможно, так оно и есть.

Я подзываю носильщика. Рыжеволосый долговязый юноша, которого Грегори приставил для чёрной работы. У него припасы. Он подбегает, стараясь не выглядеть слишком растерянным, и протягивает мне небольшую плетеную корзинку: хлеб, сыр, пара яблок, кожаный бурдюк с вином.

И тут происходит неожиданное.

— Лука! — Вырывается у Эллис тихий, но отчетливый возглас. В её голосе неподдельное изумление и… радость?

Носильщик смотрит на неё. Его угрюмое лицо меняется. На нем появляется темлая, узнающая улыбка. Лука, — мысленно ставлю я галочку. Имя. Связь.

— Маленькая Эллис? Это… ты? — Бормочет он, бросая на меня испуганный взгляд.

Она тут же понимает, что совершила ошибку. Её рука тянется ко рту, глаза расширяются от ужаса. Она замирает, готовая провалиться сквозь землю.

Вот отлично. Не хватало мне здесь любовной драмы между слугами. Возлюбленный, работающий носильщиком? Как трогательно.

Я не подаю виду, что заметил эту сцену. Просто беру из корзинки хлеб, простой, дорожный, но для неё, наверное, лакомство. Разламываю буханку пополам и протягиваю ей.

— На, поешь, — говорю я, делая голос нарочито обыденным. — Не бойся. А то останешься голодной.

Она берет хлеб, сжимая его так, будто это самое ценное в её жизни. Потом начинает откусывать крошечные кусочки, стараясь делать это незаметно, изящно. Получается смешно и жалко.

Привал заканчивается быстро. Пора двигаться. Мы снова забираемся в карету. Дверца закрывается, отсекая мир и Луку. Карета трогается.

И тут я замечаю, что она дрожит. Небольшая, почти незаметная дрожь в плечах, в руках, сложенных на коленях. Не от холода, в карете достаточно тепло. Я могу поддерживать приемлемую температуру, нагревая воздух вокруг.

— Тебе холодно? — Спрашиваю я.

Она тут же, испуганно, отрицательно качает головой. Нет, не холодно. Тогда что? Страх? Волнение от встречи с Лукой? Предчувствие?

Я смотрю на это тщедушное создание в шелках, которые всё равно сидят на ней, как на вешалке. Она дрожит, как осиновый лист. И внезапно мне становится… интересно. Что там, за этой гримасой ужаса? Есть ли там что-то, кроме инстинкта выживания? Сможет ли эта мышь когда-нибудь посмотреть на меня без страха?

Пока не знаю. Но дорога длинная. У меня есть время, чтобы выяснить.

Арт Луки, сына Бэтти и друга детсва Эллис))

* Прах *

Молчание в карете было натянуто, как струна перед обрывом. Я сидела, стараясь не дышать слишком громко, и украдкой наблюдала за принцем. Он смотрел в окно, но его внимание казалось мне рассеянным. Не на пейзажи — он их не видел. Он думал о чём-то своём. О потерянной невесте, о троне, о сложных играх, которые мне было не понять.