Наконец он медленно, очень медленно, опустил меня на ноги. Снег мягко хрустнул под моими босыми ступнями, но я едва чувствовала холод, всё моё существо было заполнено чем-то другим. Он не отходил, его руки лежали на моих плечах, как бы проверяя, что я стою, что я цела.

И тогда он заставил меня посмотреть на него.

Его пальцы подняли мой подбородок. Я встретилась с его взглядом. Слёзы, которых я даже не чувствовала, ручьями текли по моим щекам, смешиваясь с остатками капель водяного купола. Я видела в его глазах отражение своего ужаса, своей растерянности. Но видела и нечто большее. Всю ту бурю, которая бушевала в нем: ярость за то, что посмели, холодную решимость найти и уничтожить виновника, и… и что-то сломанное и беззащитное, что он никогда и никому не позволял видеть.

Он смотрел на меня, будто впервые. Не как на случайную попутчицу. А просто на меня. На Эллис. Девушку, которую только что вырвали из когтей смерти.

Его лицо приблизилось. Я не отпрянула. Не могла. Я была заворожена его взглядом и тишиной после рёва падения.

И он поцеловал меня.

Это было медленное, бесконечно нежное прикосновение его губ к моим. В нём была тяжесть всего, что только что произошло, — ужас потери, ярость предательства, шокирующее облегчение. В нём была тихая, сокрушительная нежность, которой я никогда в жизни не знала. Это был поцелуй человека, который только что понял, какую бездну увидел, глядя, как ты падаешь в неё, и какой ценой готов был нырнуть вслед.

Я замерла, перестав дышать. Ничего больше не имело значения кроме соприкосновения его губ с моими, тепла его рук на моих плечах.

Он оторвался так же медленно, как и начал. Его глаза, теперь уже снова ставшие пронзительными и серьезными, изучали моё лицо. На щеке, где его пальцы только что касались моей кожи, осталось мокрое пятно — смесь моих слёз и капель его магии.

Он не сказал ни слова. Просто снял с себя плащ, тяжелый, подбитый мехом, — и накинул мне на плечи, запахнул, полностью укутывая мою дрожащую, в одной сорочке, фигуру. Плащ был теплым от его тела и пахло им — холодным воздухом, свежестью и яблоками.

Затем он снова взял меня на руки, уже не так порывисто, а осторожно, будто неся что-то хрупкое и бесконечно ценное, я прижалась лицом к его шее, закрыла глаза и позволила тихим, срывающимся рыданиям наконец вырваться наружу. Принц ни проронил ни слова. Он просто шел, его шаги были твердыми и безошибочными, а сердце под моей щекойвсёещё билось сильно и часто.

Он не понес меня обратно в мои покои. Нет. Его шаги, твердые и неумолимые, были направлены в другую сторону — вглубь дворца, по лестницам, ведущим вверх, в самые охраняемые его части. Он проходил мимо стражников, служанок, придворных. Никто не смел поднять на него глаза, не то что остановить. Его лицо, обычно скрытое под маской холодного контроля, было открытой угрозой. В нём читалось яростное, первобытное право собственности, и этого было достаточно, чтобы расчистить путь.

Мы вошли в его покои. Дверь захлопнулась за нами, отсекая внешний мир с его опасностями, предательствами и ледяными условностями. Комната была огромной, ещё более роскошной, чем моя, наполненной тёмным деревом, тяжелыми тканями и сдержанной, мужской силой. Он прошел через неё прямо к широкой кровати с балдахином из темно-синего бархата.

Он не бросил меня. Он опустил меня на матрас с той же осторожностью, с какой кладут на алтарь самую хрупкую святыню. Я лежала, укутанная в его плащ, который пах им и спасением. Из-под меха выглядывали лишь мои бледные ноги и край тонкой, порванной сорочки. Я чувствовала себя абсолютно обнаженной перед ним, но не от стыда. От какой-то новой, интимной уязвимости.

Спаситель стоял над кроватью, глядя на меня. Его дыхание ещё не совсем выровнялось. Пыль и снег лежали на его камзоле, волосы были растрепаны ветром. Он был не просто безупречным принцем, а богом, только что совершившим чудо и остановившим смерть.

Принц медленно опустился на колени у края кровати. Его руки легли на матрас по обе стороны от меня, и он навис надо мной, закрывая собой свет от камина, заполняя всё моё поле зрения.

— Ни дня без беды, Эллис, — прошептал он. Его голос был хриплым, полным невысказанного: ещё один миг, и я опоздал бы.

И прежде чем я смогла что-то ответить, понять, осмыслить, его губы снова нашли мои.

Но это был уже не тот первый, нежный, изумленный поцелуй. Это было что-то иное. Страстное, голодное, утверждающее. Поцелуй, который не спрашивал разрешения, а заявлял права. Поцелуй, в котором выплеснулось всё накопившееся напряжение, ярость, страх потери и дикое, неистовое облегчение. Он впился в мои губы с такой силой, что у меня перехватило дыхание, но я… я не могла сопротивляться.

Потому что внутри меня, сквозь дрожь и остатки ужаса, пробилось что-то новое. Приятное, сжимающее всё внутри тепло, разливающееся от точки, где наши губы соприкасались, по всему телу. Благоговение перед его силой, перед тем, что он сделал. И нечто тёмное, сладкое, манящее. Что-то, что заставило мои собственные губы ответить ему, неумело, но искренне. Что-то, что заставило мои руки подняться и обвить его шею, вцепиться пальцами в волосы у его затылка, притянуть его ещё ближе.

Я почувствовала его — всё его тело, напряженное и готовое. Напряжение, твердое и требовательное, там, где его бедра касались меня сквозь тонкую ткань. Это знание, вместо того чтобы испугать, ударило новой волной того же странного, пьянящего тепла. Он был жив. Он был здесь. Он хотел меня.

Он целовал меня жадно, по-хозяйски, как будто заново открывая и закрепляя за собой каждый сантиметр. Его язык коснулся моей губы, требуя входа, и я безропотно уступила, позволив ему глубже, темнее, жарче. Мир сузился до темноты за закрытыми веками, до его вкуса и снега на его коже, до звука его сдавленного стона.

И затем он оторвался. Резко, почти болезненно. Его дыхание было горячим и прерывистым у моего лица. Он отстранился всего на дюйм, и его стальные глаза, теперь темные, почти черные от расширившихся зрачков, впились в мои.

— Эллис, — его голос был низким, хриплым от страсти и непреклонной воли. — Ты принадлежишь только мне.

Он слегка коснулся кончиком носа моего виска, вдыхая запах моих волос, моих слёз, моего страха.

— Моя мышка, — прошептал он, и в этом слове не было уже прежней насмешки. Было признание. Обозначение территории. Ты — моя. Моя находка, моя ответственность, моя… собственность, вырванная из пасти смерти и теперь навеки закрепленная за мной этим поцелуем, этой близостью, этой невысказанной клятвой.

Он не стал делать ничего больше. Просто лежал надо мной, опираясь на локти, и смотрел, как будто пытаясь навсегда впечатать в память мое лицо, мое дыхание, биение моего сердца под его ладонью, которую он невесомо положил мне на грудь, прямо над тем местом, где жизнь едва не прервалась.

Я лежала рядом, в его тепле, в его запахе, в его власти, и не хотела быть нигде больше. Пусть это безумие. Пусть это опасно. Но в этот миг, в его покоях, я была в единственном месте во всей вселенной, где чувствовала себя по-настоящему в безопасности.

Потому что я принадлежала ему. И он только что доказал, что будет защищать то, что его, любой ценой.

* Прах *

Мы провели в покоях принца не час и не два. Пока я полностью не успокоилась. Время потеряло всякий смысл, расплываясь в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в огромном камине и размеренным звуком нашего дыхания. Он лежал рядом, не выпуская меня из объятий, одной рукой обвив мои плечи, другой — покоившейся на моём боку, как бы проверяя, что я здесь, что я цела. Я прижималась к нему, уткнувшись лицом в его грудь, слушая ровный, мощный стук его сердца. Это было похоже на сон. На какое-то сладкое, опасное наваждение, из которого не хотелось просыпаться. Никогда в жизни я не чувствовала ничего подобного. Я была его укрытием, а он моей крепостью.