А затем я оказалась верхом. Сидела, вцепившись в луку седла обеими руками, и с ужасом чувствовала, как подо мной переступает копытами живое, огромное, дышащее существо.

— Я сейчас упаду! — Голос сорвался на визг. — Пожалуйста, верните меня на место! Пожалуйста!

Я не узнавала себя. Этот пронзительный, полный паники крик вырвался из горла помимо воли. Я чувствовала, как лошадь переступает с ноги на ногу, как её мускулы перекатываются под гладкой шкурой, и мне казалось — ещё миг, и я полечу вниз, на этот жёсткий, утрамбованный снег.

И он засмеялся.

Принц Каэл запрокинул голову и расхохотался. Открыто, звонко, совершенно не так, как смеялся обычно. Это был настоящий, живой хохот. Ему было смешно. Видите ли.

Я забыла обо всех формальностях. Забыла, кто он и кто я. Забыла о реверансах, о почтительном молчании, тонкой, стеклянной стене, что всегда была воздвигнута между нами.

— Вам смешно?! — Выпалила я, глядя на него сверху вниз с таким негодованием, какое только могла собрать в своей перепуганной душе. — Я сейчас расшибусь, а вам смешно!

Он всё ещё улыбался, когда взялся за луку седла и одним лёгким, текучим движением взлетел на лошадь. Сзади. Его грудь прижалась к моей спине, руки обхватили меня с двух сторон, перехватывая поводья. Я оказалась зажата между его телом и гривой ледяного ветра.

— Тебе нечего бояться, Эллис, — его голос прозвучал прямо у моего уха, низкий, тёплый, обволакивающий. — Я рядом.

Я чувствовала его. Весь. Каменную твёрдость груди, к которой прижималась моя спина. Мышцы живота, плотно прилегающие к моей пояснице. Спокойное, ровное дыхание, шевелившее волоски у моего виска.

— А теперь давай прокатимся, — сказал он с невероятной лёгкостью.

Мои глаза, должно быть, стали размером с плошку. Я в жизни не сидела верхом на лошади. Я чистила их, кормила, убирала за ними. Но никогда, никогда не ездила. Это было не для таких, как я.

Но я кивнула. Почему-то. Потому что он сказал, что он рядом. Потому что в его голосе не было места сомнению. Потому что я снова, в который уже раз, поверила ему.

Лошадь двинулась.

До этого она стояла неподвижно, как ледяная статуя, лишь изредка прядая ушами. Но стоило его рукам коснуться поводьев, стоило его телу прижаться к её боку, она ожила. Плавно, без рывков, словно и вправду была рождена из ветра и инея, послушная одной только его воле.

Это был он. Я поняла вдруг с абсолютной ясностью. От него исходила такая плотная, осязаемая уверенность в том, что всё, что он делает, — правильно. Что так и должно быть. Что мир подчиняется его желаниям, а не наоборот. И лошадь чувствовала это. И я чувствовала.

Мы ехали медленно. Сначала по широкой, расчищенной дороге, где снег был утрамбован в ровный, скользкий наст. Потом свернули в сторону, туда, где начинался лес. Я почти успокоилась. Ритмичное покачивание седла, тепло его груди за спиной, запах его плаща, свежий, холодный, с едва уловимой ноткой яблок. Я подумала, что такую поездку я, пожалуй, переживу.

— Держись крепче, мышка, — прошептал он мне на ухо.

И прежде чем я успела сообразить, что это значит, он рванул поводья.

Лошадь взвилась. Нет, не взвилась, полетела. Копыта оторвались от земли, и мир вокруг превратился в бело-серую, свистящую полосу. Ветер завыл в ушах, вырывая волосы из косы и хлеща ими по лицу. Снег взметнулся вихрем, обжигая щёки.

Я заорала.

Я орала так громко, как не орала никогда в жизни. Даже когда летела в пропасть, тогда воздух вышибло из лёгких прежде, чем родился крик. Сейчас же лёгкие были полны, и я выла, как пойманный в силок заяц, вцепившись в гриву лошади мёртвой хваткой.

Принц смеялся. Я слышала этот смех, он вибрировал в его груди, прижатой к моей спине, долетал до моего уха сквозь вой ветра. Ему было весело. Безумно, отчаянно весело. И от этого я орала ещё громче.

Мы неслись сквозь чащу. Белые стволы проносились мимо, как призраки. Снег вздымался за нами, словно мы были лавиной, сходящей с гор. Я зажмурилась и продолжала орать, уже не разбирая слов, просто выплёскивая из себя весь адреналин, страх, безумную, невозможную радость.

А потом он остановил лошадь.

Она встала как вкопанная, даже не всхрапнув. Будто не галоп это был, а прогулка по парку. Стало так тихо. Только моё собственное, сбившееся дыхание хрипело в этой белой, заснеженной тишине.

Принц легко спрыгнул на снег, затем поднял руки и бережно, почти невесомо снял меня с седла. Ноги мои подкосились. Я стояла, вцепившись в его предплечье, и не могла отдышаться. Пальцы дрожали мелкой, противной дрожью. Колени подгибались. Сердце колотилось громко, не желая возвращаться в грудь.

— Ты чего дрожишь? — Спросил он.

Я подняла на него глаза. Он смотрел сверху вниз, и на его лице всё ещё блуждала лёгкая, почти озорная улыбка. Ветер трепал его золотые волосы, и в этот момент он не был ни наследным принцем, ни холодным стратегом. Он был просто… Каэлом. Мужчиной, который только что нёсся сквозь лес на ледяном ветру, смеясь, пока я визжала у него в объятиях.

Я открыла рот, чтобы ответить. Чтобы сказать, что я не привыкла, что мне страшно. Но не успела.

Он шагнул ближе. Его руки сомкнулись вокруг меня, прижимая к груди. Крепко. Надёжно. Так, что вся дрожь, напряжение и ужас начали медленно, неохотно вытекать из моего тела, впитываясь в тепло его плаща.

— Глупая мышка, — сказал он тихо, и его голос звучал уже не весело, а как-то… странно. Сдавленно. — Совсем глупая.

Я не видела его лица, моя щека была прижата к его камзолу, прямо там, где под тканью билось его сердце. Оно колотилось быстро. Очень быстро. Почти так же, как моё.

И в этой белой, безмолвной чаще, среди спящих деревьев и припорошенных снегом елей, я вдруг перестала чувствовать себя неуместной. Нелепицей. Абсурдом.

Я просто была. Здесь. В его руках. Под этим редким, слепящим солнцем Зимы.

И, кажется, это было именно то место, где мне и следовало находиться.

* Прах *

Может, вот он момент. Когда сброшены все маски. Когда только лес, снег, его руки, всё ещё сомкнутые вокруг меня, и напряжение между нами после бешеной скачки. Когда он не принц, а я не поломойка. Просто он и просто я.

Я всё ещё чувствовала его объятия, тепло его тела, въевшееся в мои замёрзшие плечи. И внутри, под рёбрами, росло что-то тяжёлое, неотвязное. Тревога. Та самая, что не отпускала меня все эти дни.

Я должна спросить.

— Ваша светлость, — выдохнула я, не глядя ему в лицо. Взгляд упёрся в снег у моих ног, в тёмный мех его плаща, в пряжку ремня, тускло блестящую в редком солнце. — Прошу прощения за наглость, но…

Голос сорвался. Я сглотнула, заставила себя продолжать, комкая в пальцах край его плаща, за который всё ещё держалась.

— Я чувствую, что-то не так. Я волнуюсь о вас. — Слова выходили тихие, рваные, как выдохи. — Прошу, скажите мне, что мои опасения напрасны. Что я ошиблась. И я больше никогда, никогда не буду спрашивать ни о чём таком. Потому что я верю каждому вашему слову.

Тишина. Только ветер шуршит снежной крупой по насту.

Его взгляд. Тяжёлый, изучающий. Он медлил с ответом, молчание длилось целую вечность. Потом я услышала, как он вдохнул, готовясь произнести…

Укол.

Острый, внезапный, как укус слепня. Жжение вспыхнуло на шее, чуть ниже уха, и почти сразу же растеклось по телу горячей, тяжёлой волной.

— Эллис?

Его голос донёсся откуда-то издалека, приглушённый, будто через толщу воды. Я попыталась ответить, но губы не слушались. Мир качнулся, теряя очертания. Белый снег, тёмные стволы, его лицо, всё поплыло, смешалось в серую, звенящую муть.

Я упала.

Он подхватил меня. Я почувствовала это краем угасающего сознания, его руки, сильные, надёжные, сжимающие мои плечи. Его голос, резкий, отрывистый, полный такой ярости, какой я никогда в нём не слышала. Он звал меня. Кричал моё имя.