И, возможно, в глубине души мне это нравится. Эта жгучая смесь страха и обожания. Это знание, что я — его единственная слабость и главное владение. Пора сбросить маски. Хватит притворяться испуганной жертвой, если на самом деле я — соучастница. Он — тиран. А я — не жертва. Я та, кто выбрал это. Кто принимает это и … наслаждается этим.

Признать это вслух, даже мысленно — уже освобождение. Я люблю его. Именно таким: жестоким, одержимым, безоговорочно моим. С ним всё встало на свои места. Ярко. Болезненно. Честно.

С Мири… наши отношения залечиваются. То интервью стало чем-то вроде терапии. Мы говорим каждый день, иногда по часу. Смеёмся. Вспоминаем глупости. Как в старые, добрые времена, до всех этих... событий. В её голосе снова тепло, а в моём — меньше вины. Жизнь, вопреки всему, налаживается.

Последний камень преткновения — она. Моя мать. Сбежавшая. Опасная. По словам Коула — тварь. Когда он найдёт её… я попрошу не убивать. Она — моя мать. Кровь. Это странное, неистребимое чувство долга, как шрам на душе. Неважно, через что она меня заставила пройти. Это не оправдание для неё, но и не приговор от меня. Не такой жестокий.

Ключ поворачивается в замке. Щелчок. Скрип двери. Шаги в прихожей — тяжёлые, уставшие. Вечерняя тишина рушится, наполняясь его присутствием.

Он входит в гостиную, сбрасывает на кресло чёрную кожаную куртку. Видно, что он устал, но всё так же сосредоточен. Его пронзительные серые глаза находят меня, и в них вспыхивает радость. Он подходит, наклоняется. Его поцелуй не просит разрешения — он берёт. Глубокий, властный, присваивающий.

Отрывается, смотрит мне в глаза. Ладонь ложится мне на шею тёплой тяжестью, большой палец проводит по линии челюсти.

— Ну и чем ты тут занималась сегодня, любимая? — спрашивает он. В голосе — не упрёк, а любопытство и странное, почти болезненное внимание к каждой моей минуте.

Я прикрываю глаза на секунду, чувствуя его тепло.

— Да так… размышляла о жизни. Может, когда всё это закончится, я смогу выйти на работу? — произношу я, зная ответ, но желая услышать его снова.

Он хрипло смеётся. Коротко. Беззвучно.

— Если тебе так хочется — конечно. — Его пальцы перебирают прядь моих волос. — Но меня греет мысль, что моя принцесса может позволить себе не работать, а жить в своё удовольствие. Моя забота. Моя ответственность.

Он делает шаг ближе, его тело прижимается к моему, отсекая весь мир за спиной. Рука скользит с талии на бедро, сжимает его. Дыхание становится глубже. Я чувствую его напряжение. Его желание — всегда живое, всегда наготове.

— Сладко пахнешь, — шепчет он у моего виска. Голос — низкий, бархатный от усталости и страсти. — Сводишь с ума. Каждый раз.

Я уже привыкла, что он считает меня совершенством. И не просто привыкла — расцвела под этим вниманием, как под палящим, но жизненно необходимым солнцем. Наслаждаюсь этим. Правда.

— Как продвигаются поиски? — спрашиваю тихо, уже зная, что вторгаюсь на опасную территорию.

Он замирает. Потом отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза. На его губах — загадочная, холодная улыбка.

— Джорджина где-то рядом. Уверен — я близко. — Он отходит к бару, наливает виски. Пьёт залпом. — Общался с одним выродком. Знаешь, ещё остались среди народа те, кто поддерживает старую инквизицию. И её… методы.

Меня пронзает холодная игла страха. Не за себя. За него. За ту пропасть, в которую он смотрит.

— Так что эта тварь скорее всего собирает мелких крыс вокруг себя. Один вопрос — правительство! — Он резко ставит бокал. Звук звенит в тишине. Потом поворачивается ко мне, и на его лице — всё та же жестокая, почти восторженная улыбка. — Мы с Нортаном завтра снова хотим нанести им дружественный визит. Напомнить о договорённостях. Об их… несостоятельности.

Коул снова приближается, но теперь в его движениях — хищная грация. Он видит моё напряжение, читает его как открытую книгу.

— Не бойся, — говорит он. И это не утешение, а приказ. — Скоро всё закончится. Она исчезнет. Твоя жизнь — в полной безопасности. Ты под моей защитой, Лина.

Его руки снова на мне, но теперь их движение — не ласковое, а властное, утверждающее собственность.

И когда его губы находят цель, а его тело покрывает моё, я обнимаю его, цепляясь за эту жестокую, несовершенную, но единственно возможную для нас реальность.

Он отрывает губы от моих, его дыхание обдаёт жаром мою кожу. В его глазах — первобытное, пожирающее желание.

— Смотрю на тебя — и схожу с ума, — его голос хрипит, пока он срывает с меня футболку, так легко, словно это обёртка с долгожданного подарка. Тонкий хлопок рвётся под его руками без усилия, со звуком, от которого по коже пробегает странная смесь страха и восторга. — Думал об этих сиськах. Об этом запахе.

Он прижимает меня к стене в спальне. Холодная поверхность — резкий контраст с пылающим жаром его тела. Его пальцы впиваются в мои бедра, оставляя отметины, которые завтра будут синеть. Я знаю это. Я жду этого.

—Коул…— слово больше похоже на стон.

— Молчи, — приказывает он. Без злобы. Абсолютно сконцентрировано. — Просто чувствуй.

Он опускается на колени передо мной. Его взгляд — горячий, тяжёлый — медленно ползёт вверх по моим ногам. Рвёт тонкое кружево моих трусиков одним резким движением. Воздух касается обнажённой кожи, и я вздрагиваю.

—Моя,— произносит он. И это не ласковое слово, а клеймо. Закон. —Вся. Каждый сантиметр.

Его губы обжигают внутреннюю поверхность бедра. Поцелуй, потом укус — острый, властный, оставляющий мелкую ссадину. Боль пронзает меня, как электрический разряд, смешиваясь с волной нестерпимого возбуждения. Я вскрикиваю, запрокидывая голову...

— Да, вот так, — его голос гудит у самой кожи. Он целует место укуса, будто зализывая рану. — Что же ты делаешь со мной, принцесса…

Затем его язык находит меня.

Без предисловий. Без нежности.

Это вторжение — прямое, безжалостное. Язык настойчивый, знающий каждую точку, каждую складку. Заставляет моё тело содрогнуться, выгнуться, отдаться волне, которая нарастает слишком быстро, невыносимо.

— Коул… я не могу… — бормочу я, вцепившись в его волосы. Не понимая — оттолкнуть или притянуть ближе?

— Можешь, — рычит он, не отрываясь. Его ладони смыкаются на моих ягодицах, пальцы впиваются в плоть, удерживая меня на месте, лишая возможности вырваться. — Ты можешь всё для меня. Кончай. Сейчас.

Я словно ждала его приказа. Оргазм накрывает меня внезапно — слепой, сокрушительный, вырвавший из груди надорванный крик. Моё тело бьётся в его железных руках, но он не отпускает. Он продолжает. Язык. Губы. Ритм без пощады.

Боль от укусов, царапин от щетины смешивается с пронзительным, почти болезненным наслаждением.

— Самая сладкая, — слышу его голос, приглушённый, прижатый ко мне. — Самая тугая. Вся моя. Люблю твою киску. Люблю, когда она так пульсирует на моём языке. Люблю твой вкус…

Он кусает клитор. Остро. Точно. Не сильно — но достаточно, чтобы боль пронзила всё существо, смешавшись с отзвуками первого оргазма и раздув внутри новое, ещё более мощное пламя.

Я кричу. Слёзы выступают на глазах от переизбытка чувств.

— Ещё, — требует он. Его палец, смазанный моей влагой, грубо входит в меня, присоединяясь к языку. — Дай мне всё. Всю себя.

И я сдаюсь. Полностью. Я та, кто наслаждается этим. Кто хочет этой жестокой нежности, этого болезненного обладания.

Глубже. Сильнее. Второй оргазм выворачивает меня наизнанку. Выжимает из груди долгий, прерывистый стон. А за ним — тихие слёзы счастья.

Только тогда он поднимается.

Его лицо блестит. Он смотрит на меня — на мои слёзы, на моё разбитое, обессиленное тело, прижатое к стене. В его взгляде — дикое, первобытное удовлетворение.

— Люблю тебя, — говорит он, целуя меня в губы. Заставляя почувствовать мой собственный вкус, смешанный с ним. — Только моя. Всегда.

В этой жестокой, неприкрытой правде — ужасная, порочная гармония. Мы оба знаем, кто мы. И нам это нравится.