Астра, стоящая поодаль, испепеляет меня взглядом. Её фиолетовые глаза как два ледяных осколка. Ну и чертовка. Она мне нравится.

— Запомни, Эрскен, — её голос — опасный и дерзкий, — если ты хоть в чём-то облажаешься, я найду тебя. И твоё сердце станет моим трофеем.

— Прости, малышка, я уже занят другой. — Подмигиваю ей, и вижу, как на красивом лице появляется раздражение.

Мири ничего не говорит. Она просто смотрит на бледного Нортана, и в её взгляде столько боли и страха, что даже мне становится не по себе. Сейчас ей не до угроз и разборок.

Кивком указываю одному из охранников на тело Вейна.

— И его. Следующим рейсом. Думаю, Владыка захочет отдать ему последние почести. Он этого заслужил.

Они уходят, унося Нортана, уводя Мири и Астру. Магокар с тихим гулом отрывается от земли. Я остаюсь в кабинете с Джорджиной и охранником. Воздух густой от запаха крови, магии и поражения.

Поворачиваюсь к Джорджине. Подхожу вплотную. Моя рука с силой впивается в её плечо, заставляя её вздрогнуть и наконец-то встретиться со мной взглядом.

— Где Лина? — Спрашиваю я, и в голосе нет ни капли прежней почтительности, только сталь.

Она смотрит на меня мутными глазами, и на её губах появляется кривая, безумная ухмылка.

— Она… не должна была остаться… там, — давится коротким, похожим на кашель смешком. — В комнате… для особо опасных… Где её место…

Чёрт. Чёрт! Ледяная игла страха вонзается мне под ребра. Комната для особо опасных. Камера с усиленным подавлением, предназначенная для магов высшего уровня. Место, откуда не возвращаются.

Не тратя ни секунды, разворачиваюсь и вылетаю из кабинета. Ноги несут меня по знакомым, как свои пять пальцев, коридорам в самое сердце тюремного блока. Каждый шаг отдаётся эхом в гробовой тишине опустевшего штаба.

Срываю с двери табличку «Изолятор Альфа» и вваливаюсь внутрь.

И замираю.

Она прикована к металлическому креслу в центре комнаты. Запястья, лодыжки, всё стянуто тяжёлыми обручами. Её домашнее платье теперь промокшая, грязная тряпка, прилипшая к телу. Волосы растрёпаны. Но самое ужасное… Её глаза. В них нет ни капли осознанности. Только первобытный, дикий ужас и ярость загнанного зверя. Она не видит меня, видит угрозу.

— Лина… — осторожно делаю шаг к ней.

Она издаёт горловой, хриплый рык и дёргается в оковах, пытаясь вырваться. Зрачки расширены до предела.

— Не подходи! Ублюдок! Предатель!

Быстро нахожу панель управления на ручке кресла. Отпечатки пальцев всё ещё в системе. Щелчок. Магнитные замки с тихим шипением размыкаются.

Как только её запястья освобождаются, она срывается с места с криком, который режет слух. Лина не пытается бежать. Она атакует. Её кулаки молотят по моей груди, лицу, ногти царапают кожу до крови. Она жаждет вцепиться мне в горло, укусить.

— Лина, успокойся! Это я! Коул!

Пытаюсь поймать её руки, но движения хаотичны, непредсказуемы, питаемые чистым адреналином и страхом. Приходится применить силу. Ловлю её в объятия, прижимаю к себе, обездвиживая. Лина бьётся, вырывается, тело напряжено как струна.

— Отпусти! Ты с ними! Ты заодно с моей матерью! Она сказала!

— Нет, детка, нет, — шепчу ей прямо в ухо, мои губы касаются её мокрого виска. Я целую её кожу, солёную от пота и слёз. — Всё кончено. Твоя мать… она солгала тебе. Она отравила тебя. Очнись, прошу тебя. Это я. Твой Коул. Я здесь.

Я догадываюсь, что с ней. Спутанность сознания, паранойя, неконтролируемая агрессия. Нейротоксин Арахны Молчания. Запрещённая дрянь, которую мы применяли только к самым отпетым преступникам. Эта сука, эта чудовищная женщина, подвергла этому свою собственную дочь.

Я не отпускаю её. Продолжаю говорить. Спокойно. Монотонно. Рассказываю ей всё, что произошло за эти часы. Падение Инквизиции. Полиция и правительство, которые уже на подходе. Необходимость изъять все архивы. И её мать… её ждёт не триумф, а трибунал. Публичный и беспощадный.

Постепенно, мучительно медленно, её бешеное сердцебиение начинает утихать. Дрожь в теле стихает. Она перестаёт вырываться и просто лежит у меня на груди, тяжело дыша, слушая мой голос. Её пальцы, сжатые в кулаки, понемногу разжимаются.

— Коул? — Её голос уставший, сорванный, неузнаваемый. — Это… это правда? Всё… действительно кончено?

— Всё кончено, принцесса, — говорю я, наконец ослабляя объятия ровно настолько, чтобы отодвинуться и посмотреть ей в лицо. В глазах, налитых слезами, появляется проблеск понимания. Осознание.

Я целую её. Нежно, но властно. В этом поцелуе всё: облегчение, ярость, триумф и обещание. Она моя. Окончательно. Безоговорочно. Её старый мир мёртв. И я архитектор нового.

— Всё только начинается, — шепчу, касаясь её губ своими. — Я обещаю скоро мы уедем домой.

Мы с Линой приводим себя в порядок в её кабинете, бывшем кабинета Маркуса. Я смачиваю платок водой из кулера и осторожно протираю ей лицо, смывая следы слёз, пота и безумия. Она молча позволяет это, её пальцы сжимают мой рукав. Поправляю свой пиджак, сглаживаю растрёпанные волосы. Нужно выглядеть презентабельно.

Выходим в коридор. И почти сразу же натыкаемся на них.

Делегация. Вице-президент Грейсон, невозмутимый, как всегда. С ним трое советников с одинаково отстранёнными лицами и небольшой, но внушительный отряд охраны в тёмных очках. Они выглядят так, будто прибыли на скучное совещание, а не в эпицентр государственного переворота.

Грейсон окидывает меня оценивающим взглядом, затем переводит его на Лину, которая инстинктивно прижимается ко мне.

— Мистер Эрскен, — его голос ровный, без эмоций. — Массовые беспорядки на улицах — это не та картина, которую мы хотели бы видеть. Инквизиция, судя по всему, не справилась со своей первостепенной задачей — обеспечением равенства и покоя для народа. Я ожидаю полного и исчерпывающего отчёта. Немедленно.

— Безусловно, господин вице-президент, — мой тон подобран идеально — уважительный, но без подобострастия. — Все материалы готовы. Предлагаю пройти в переговорную. Там мы сможем всё обсудить в спокойной обстановке.

Мы проходим по опустевшим коридорам в большую, отделанную деревом переговорную. Я усаживаю Лину рядом с собой, чувствуя, как она вся напряжена. Затем начинаю свой доклад. Чётко, структурированно, как и подобает бывшему инквизитору. Выдаю им всё. Архивы с фальсифицированными делами. Видеозаписи допросов с применением запрещённых методов. Отчёты о «зачистках» в Мортвене и других анклавах Тёмных. Систему, построенную не на законе, а на жестокости и лжи, где результат оправдывал любые средства.

Грейсон слушает, не проронив ни слова. Его лицо — каменная маска. Советники делают пометки на электронных планшетах.

Когда я заканчиваю, в комнате повисает тишина.

— Правительство рассмотрит все предоставленные доказательства, — наконец говорит Грейсон. — Мы разберёмся.

Встаём и идём в кабинет Джорджины. Она всё так же сидит в кресле, но теперь, при виде вице-президента, её безумие на секунду сменяется ледяным, абсолютным осознанием. Она понимает. Игра действительно окончена.

— Джорджина Рейнхарт, — голос Грейсона звучит громко и официально в тишине кабинета, — вы обвиняетесь в государственной измене, превышении полномочий, применении пыток и организации убийств. Вы будете взяты под стражу до суда.

Лина не смотрит на мать. Она уставилась в пол, её рука сжимает мою так сильно, как может.

— Лина! — Хрипит Джорджина, когда охранники надевают на неё манжеты.

— Не забывай! Не забывай, что мы с отцом для тебя сделали! Кто ты есть!

Лина не отвечает. Она просто крепче прижимается.

Грейсон поворачивается ко мне.

— Мистер Эрскен. Вас и… господина Нортана, — он произносит это имя с лёгкой, едва заметной паузой, — мы ожидаем в правительственном дворце через три дня для официальных показаний и выработки дальнейшей стратегии.

— Мы будем, — киваю я. — Он ещё не оправился, но к тому времени будет готов.

Делегация удаляется, уводя с собой Джорджину. Её крики ещё долго эхом разносятся по коридорам.