Ася тащила её по улице, и Ева бежала, спотыкаясь, чувствуя, как где-то в груди остаётся что-то важное, невысказанное.

Они пробежали до угла, где их ждало такси, которое Ася, умница, вызвала заранее.

— Быстрее, быстрее! — торопила она, открывая дверцу.

Ева обернулась. Из ворот особняка валил дым, люди выбегали на улицу, кто-то кричал, кто-то звонил в пожарную охрану. А посреди всего этого, в свете фар и уличных фонарей, стоял Глеб. Он оглядывался, и его лицо было напряжённым, сосредоточенным.

Он искал её.

— Ева, садись! — Ася почти затолкала её в машину.

Ева села, и в тот же миг, когда дверца захлопнулась, Глеб повернулся в их сторону. Он смотрел прямо на неё. Их взгляды встретились — на секунду, на мгновение, на один короткий вдох.

— Поехали, — сказала Ася водителю.

Машина рванула с места. Ева обернулась. В заднем стекле она видела, как фигура Глеба становится всё меньше, как особняк с дымом становится всё дальше, как огни посёлка тают в темноте.

Она смотрела, пока не стало совсем темно.

— Ева, — тихо сказала Ася, — ты как?

— Нормально, — ответила Ева, но голос её дрогнул.

— Он тебя узнал. И он тебя искал. После того, как начался пожар, он искал тебя.

— Он искал, чтобы убедиться, что я не сгорела. Всё.

— Не только, — покачала головой Ася. — Я видела его лицо.

— Ася, — Ева повернулась к подруге, — это изначально была плохая идея. Всё это.

Ася замолчала. Они ехали в тишине, и только мотор такси монотонно гудел, да за окном мелькали огни ночной Москвы.

Ева смотрела в окно и не видела ничего. Перед её глазами стояло лицо Глеба в тот момент, когда он узнал её. Удивление. Злость. И ещё что-то — что-то, что она не хотела разгадывать.

— Деньги нам не заплатят, да? — с тоской спросила Ася, прервав молчание.

Ева посмотрела на неё с недоумением. Единственное, что её волновало — это чтобы в том пожаре никто не пострадал. Но когда дрожь и оцепенение наконец прошли, она вдруг вспомнила ещё кое-что, и достала из кармана чаевые, которые успела заработать. Денег оказалось довольно много.

— Ничего себе! Ты чего там делала ради таких чаевых? — присвистнула Ася, затем достала из кармана свой чай, — у меня только две тысячи.

Ева пересчитала их общий заработок. Получилось двадцать тысяч. Она протянула половину Асе.

— Нет, тебе нужнее, — запротестовала рыжеволосая.

— Перестань, если бы ты меня вовремя не увезла, я бы ещё осталась должна Анжелике, — Ева попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, — и ты рассчитывала на пятнадцать, так что... Бери, пока я не передумала.

Ася взяла деньги и с благодарностью обняла подругу.

Ева слабо улыбнулась в ответ и отпрянув, откинулась на сиденье, закрыла глаза. Она постаралась не думать о пожаре, о том, что в университете, на пересдаче, она снова увидит Глеба Смирнова. И что теперь он знает, в каком виде она разносит текилу на чужих вечеринках.

И что, возможно, это знание не даст ей покоя.

Не потому, что ей стыдно. А потому, что она вдруг поняла: ей не всё равно, что он о ней думает.

И это было почти так же страшно, как и пожар.

День тянулся медленно, как патока в холодную погоду. Ева встала затемно — когда за окном ещё было серо, а петухи только начинали свою бесконечную перекличку. Она вышла на крыльцо в белом безразмерном свитере и резиновых сапогах, зажмурилась от утренней свежести и пошла к конюшне, неся в руках ведро с яблоками и морковкой.

Лошади ждали. Молния, узнав её шаги, заржал первым — гулко, требовательно, так, что эхо разнеслось по всей конюшне. За ним подхватили Заря, потом старый мерин Граф, потом молоденькая кобылка Вьюга, которую дедушка взял в прошлом месяце с аукциона за бесценок, потому что у неё был сломан хвост и никто не хотел её брать.

— Иду, иду, — тихо сказала Ева, открывая дверь. — Не шумите, разбудите всех.

Молния ткнулся мордой ей в плечо, выискивая яблоко. Ева подставила ладонь с нарезанными дольками, и он взял их губами осторожно, почти нежно, как будто боялся сделать больно. Она любила этот момент — когда огромное животное, в котором полтонны силы, доверяет ей, становится мягким и податливым, как котёнок.

— Доброе утро, красавчик, — прошептала она, утыкаясь лбом в его тёплую морду. — Как спалось?

Молния фыркнул, выпустив облачко пара в прохладный воздух, и Ева восприняла это как ответ.

Дальше пошла обычная утренняя круговерть: вычистить денники, сменить подстилку, насыпать корм, проверить воду, расчесать каждую лошадь, осмотреть копыта. Конюх Кузьма — молчаливый старик, который потерял голос ещё в молодости и с тех пор объяснялся только жестами да редкими мычащими звуками — уже работал в дальнем деннике. Он кивнул Еве, поправил сено и вернулся к своим делам. Они работали рядом без слов, как заведённые механизмы, понимая друг друга без объяснений.

К обеду Ева чувствовала себя выжатой как лимон. Спина ныла, руки дрожали после того, как она таскала мешки с комбикормом, а в голове гудела пустота, в которой изредка всплывали обрывки мыслей: «текила», «пожар», «Смирнов», «пересдача». Она гнала их прочь, заменяя привычной работой, потому что работа была единственным, что она умела делать хорошо.

К вечеру она уже валилась с ног. Ноги гудели, глаза слипались, а когда она села на скамейку у конюшни, чтобы перевести дух, ей показалось, что она могла бы заснуть прямо здесь, на жёстких досках, под негромкое фырканье лошадей и шелест ветра в старых берёзах.

— Ева! — голос Сёмы прорвался сквозь усталость. — Ева, ужин готов! Я помог Кузе накрыть!

Она открыла глаза. Младший брат стоял перед ней, светловолосый, большеухий, с довольной физиономией человека, который только что совершил подвиг.

— Ты приготовил ужин? — уточнила Ева, с трудом поднимаясь.

— Ну, не совсем приготовил, — Сёма замялся. — Кузя всё приготовил. А я накрыл на стол. И даже не разбил ничего!

— Это уже подвиг, — улыбнулась Ева, взъерошив его волосы. — Пошли.

В доме пахло картошкой и жареным луком — тем уютным, домашним запахом, который Ева помнила с детства, когда бабушка ещё была жива и готовила на всю семью. Сейчас на кухне царил Кузьма. Немой конюх управлялся с плитой так же уверенно, как с лошадьми — молча, сосредоточенно, с какой-то спокойной грацией, которая делала его похожим на старого мастера, знающего о своём деле всё.

На столе уже стояла большая миска с картофельным пюре, тарелка с солёными огурцами, хлеб, нарезанный толстыми ломтями, и компот из сухофруктов в гранёном кувшине.

— Красота, — сказала Ева, садясь за стол. — Кузя, ты волшебник.

Кузьма улыбнулся — беззвучно, одними глазами — и кивнул, приглашая её начинать.

Они ели молча первые несколько минут, потому что голод был сильнее слов. Ева чувствовала, как тёплая картошка растекается по телу, возвращая силы. Сёма уплетал за обе щеки, изредка поглядывая на сестру с каким-то хитрым выражением.

— Слушайте, — сказал он наконец, отодвигая пустую тарелку и принимая позу рассказчика. — А вы знаете, что сегодня случилось?

— Что? — спросила Ева, уже зная, что последует.

— Почтальон, — Сёма сделал паузу для драматического эффекта, — почтальон перепутал велосипед с коровой!

Ева поперхнулась компотом.

— Что?

— Ну, он ехал, а корова стояла посреди дороги. Он кричит: «Брысь!», а она не двигается. Он ещё кричит: «Пошла вон!», а она стоит. Ну он и решил её объехать, но не рассчитал и въехал прямо в неё. Велосипед — в одну сторону, он — в другую, а корова стоит и смотрит на него как ни в чём не бывало!

— Откуда ты это знаешь? — спросила Ева, улыбаясь.

— Я сам видел! — Сёма вскочил на стул. — Я с Петькой на озеро ходил, а там этот почтальон лежит в крапиве и ругается, а корова его велосипед обнюхивает!

Кузьма беззвучно смеялся, тряся плечами. Ева тоже не могла сдержать улыбки — Сёма рассказывал истории с таким пылом, что даже самые обыденные вещи в его пересказе превращались в приключения.