Она посмотрела ему в глаза. Разочарованно. Спокойно. Так смотрят на человека, которого хотели бы уважать, но больше не могут. И развернулась.

На дороге показались фары. Ева подняла руку, и старая «Нива» притормозила. Из окна выглянул мужчина в кепке, с усами, с добрым лицом.

— Вам куда, девушка?

— В сторону конного клуба Золотовых, — сказала Ева, открывая дверцу. — Подбросите?

— Садись. Я как раз в ту сторону.

Она села в машину, хлопнула дверцей. «Нива» тронулась, и в зеркале заднего вида она видела, как Глеб стоит на обочине, смотрит ей вслед. Его фигура становилась всё меньше, пока совсем не исчезла в темноте.

Она смотрела, пока могла. А потом отвернулась.

— Девушка, вы как? — спросил водитель, косясь на неё.

— Нормально, — ответила она, и голос её не дрогнул. — Спасибо.

Глеб стоял на обочине и смотрел, как красные огни «Нивы» тают в темноте. Он стоял так минуту, две, пять. Потом развернулся и пошёл к машине.

Сел за руль. Повернул ключ зажигания.

Двигатель чихнул, чихнул ещё раз и заглох.

Глеб повернул ключ снова. Тишина. Посмотрел на приборную панель. Датчик бензина мигал красным, настойчиво, насмешливо, как будто издевался.

— Да твою мать! — он ударил ладонями по рулю, и звук разнёсся по пустой дороге. Ударил ещё раз. И ещё.

Потом замер, тяжело дыша. Опустил голову на руль и закрыл глаза.

В голове крутились её слова. «Ты ничего не стоишь, Смирнов. И твои обещания ничего не стоят». «Где в этой истории есть я?». «Я ненавижу тебя».

Она была права. Она была права во всём. Он пришёл к ней, потому что ему нужны были деньги. Он предложил сделку, потому что ему нужна была девушка для родителей. Он сделал предложение, потому что не выдержал взгляда отца, который смотрел на Антона с гордостью, а на него — как на пустое место.

Он не думал о ней. Ни разу.

А она — она пришла в чёрном платье, говорила о нём так, будто он был человеком, защищала его перед братом, сказала, что он хороший. И всё это — ради сделки. Ради обещания, которое он даже не знал, сможет ли выполнить.

— Идиот, — сказал он себе в тишину. — Какой же ты идиот.

Он поднял голову, посмотрел на дорогу. Темнота, ни одной машины, только ветер шумит в придорожных кустах, да где-то вдалеке собирается гроза.

Он достал телефон. Набрал номер эвакуатора, сказал адрес. Потом откинулся на сиденье, закрыл глаза и попытался не думать о том, как она смотрела на него перед тем, как уйти. Разочарованно. Спокойно. Как на чужого.

«Нива» остановилась у ворот конного клуба. Ева вышла, поблагодарила водителя, и машина уехала, оставив её одну перед калиткой.

Дом спал. Окна были тёмными, только в конюшне горел тусклый ночник, и где-то внутри слышалось мягкое фырканье — Молния, наверное, почувствовал её и ждал яблоко.

Ева постояла у ворот, глядя на дом, на конюшню, на пруд, в котором жила щука, на беседку с гирляндой, которая сейчас, в темноте, казалась просто сплетением проводов. И чувствовала, как что-то внутри неё медленно остывает.

Она не жалела о том, что сказала. Каждое слово было правдой. Но почему-то на душе было не легче.

Она вошла в дом, тихо, чтобы не разбудить дедушку и Сёму, поднялась в свою мансарду. Сняла платье, повесила его на плечики — завтра нужно будет вернуть Асе. Смыла макияж, распустила волосы, которые всё ещё пахли духами Тины и табачным дымом из кабинета Смирновых.

Легла в кровать, укрылась одеялом и долго смотрела в потолок, на котором играл свет от уличных фонарей.

Она думала о Глебе. О том, как он стоял на обочине, когда она уезжала. О том, что сказал: «Ты не первая встречная». О том, как смотрел на неё в баре, когда она ела бургер. О том, как приехал за ней, потому что она не отвечала на звонки.

Она думала о том, что, возможно, он не такой, каким хочет казаться. Что, возможно, за всей этой наглостью и самоуверенностью скрывается кто-то, кто просто не знает, как быть другим. Как быть настоящим.

Но сейчас ей было всё равно. Сейчас она просто хотела спать. Хотела забыть этот вечер, это платье, этот блеф, это предложение, которое она никогда не должна была принимать.

Она закрыла глаза, и перед ними снова возникло его лицо. Растерянное. Уставшее. Почти живое.

— Идиот, — прошептала она в темноту. — Какой же ты идиот.

За окном сверкнула молния, и через секунду гром расколол небо пополам. Начался дождь. Крупный, летний, такой, который смывает всё — следы на дорогах, пыль с листьев, и, может быть, даже следы глупых решений, принятых в этом бесконечном, неправильном дне.

Ева свернулась калачиком, уткнулась носом в подушку, и позволила себе то, что не позволяла уже очень давно. Она заплакала. Тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал. Плакала от обиды, от усталости, от того, что этот день, начавшийся с надежды, закончился ничем. От того, что она снова поверила — на секунду, на мгновение — в то, что человек может быть другим. И снова ошиблась.

Глеб доехал до города на эвакуаторе, оставил машину в сервисе и шёл домой пешком, потому что денег на такси не осталось. В квартире было темно и тихо, и это было хорошо — он не хотел слышать ничьих голосов. Не хотел говорить. Не хотел думать.

Он прошёл на кухню, открыл холодильник, достал пиво. Сделал глоток и поставил бутылку обратно.

Не хотелось.

Он подошёл к окну, посмотрел на ночной город. Огни, которые раньше казались ему россыпью бриллиантов, сегодня выглядели чужими, холодными, ненужными.

Он закрыл глаза, и перед ними снова возникло её лицо. Растерянное, когда он опустился на колено. Испуганное, когда она сказала «да». И потом — разочарованное. Спокойное. Чужое.

Он не знал, что будет завтра. Не знал, как посмотрит на неё, когда увидит снова. Но знал одно: он должен исправить то, что сделал. Не ради сделки. Не ради карты. Ради неё.

Потому что впервые в жизни ему было не всё равно, что о нём думает кто-то другой. И это было страшнее, чем любые обещания, которые он давал.

Ева проснулась оттого, что солнце било прямо в глаза. Обычно она вставала затемно, когда небо ещё только начинало светлеть, а птицы только просыпались. Но сегодня она проспала. Или не проспала, а просто не могла заставить себя открыть глаза, потому что знала: стоит ей проснуться — и вчерашний вечер вернётся, со всеми его словами, взглядами, прикосновениями, которых не должно было быть.

Но солнце было настойчивым. Ева села на кровати, потянулась и заставила себя встать.

Ванная была маленькой, с тусклым светом и зеркалом, которое помнило ещё бабушку. Ева открыла кран, подставила лицо под холодную воду и долго стояла так, чувствуя, как капли стекают по щекам, смешиваясь с тем, что осталось от вчерашних слёз. Потом выпрямилась, посмотрела на себя в зеркало. Глаза красные, под ними тени, но в целом — нормально. Она справится.

Она приняла душ, смывая с себя запах вчерашнего вечера — дорогие духи Тины, табачный дым из кабинета Смирновых, чужой дом, чужую жизнь. Вытерла волосы, расчесала их и завязала в высокий хвост, туго, чтобы не лезли в лицо. Надела леггинсы, белый лонгслив, а сверху — чёрный корсет на шнуровке, тот самый, в котором ей было удобно работать: он поддерживал спину, не сковывал движений и выглядел так, будто она знала, что делает.

Она подошла к телефону. На экране горело сообщение от Аси: «Ну как всё прошло?». Ева посмотрела на него, подумала, что ответить, и набрала короткое: «Потом всё расскажу, ладно?». Ася, к счастью, не переспросила. Только прислала сердечко.

Ева убрала телефон, вышла из комнаты и спустилась на первый этаж.

На кухне завтракали дедушка и Сёма. На столе стояла тарелка с кашей, стакан молока, хлеб, масло. Всё как всегда. Сёма, увидев её, отложил ложку.

— Ева, садись с нами! — крикнул он. — Дедушка кашу сварил, с маслом!

— Я потом, — ответила Ева, проходя мимо. — Мне нужно к лошадям.

— Ты даже не позавтракала! — возмутился дедушка.